— Разоблачить их перед народом, перед общественностью.
— Пойти на «угол оратора» в Гайд-парке, где мы были с миссис Грач, и, взобравшись на ящик из-под мыла, выступить с речью? — насмешливо спросил Хэмпсон.
— Зачем же так примитивно? — возразил Антон. — Можно использовать печать, оппозиционные партии, общественные организации.
— Я могу сделать это только один раз! Только раз! Потом меня выгонят с позором. На этом мои разоблачения и окончатся.
— И этого можно избежать, — сказал Антон, вспомнив, как ему и Фоксу удалось начать разоблачение сделки между Круппом и Виккерс-Армстронгом. — Если вы обратитесь к Фоксу, Филу Бесту или даже к Барнетту, они опубликуют ваши разоблачения, но скроют ваше имя.
— Мне всегда претили какие бы то ни было тайные сговоры, — брезгливо заметил Хэмпсон. — Честные люди не делают ничего за спиной других: это постыдно.
— А разве ваш посол говорит открыто, что он поклонник Гитлера и нацист по убеждению? Или Вильсон признается, что работает на немцев? Или премьер объявляет в парламенте, что пошел на сделку с Гитлером, чтобы открыть ему дорогу на восток и помочь развязать войну против России? Или, наконец, ваши богачи провозглашают во всеуслышание, что сочувствуют нацистам в Германии, фашистам в Италии и Испании, и кричат о «красной опасности», потому что боятся своих рабочих, особенно тех, кого сами же лишили работы и последнего куска хлеба, безработных? Все замышляется, готовится и делается против интересов народа и потому втайне от него. На тайные удары надо отвечать тайными контрударами. Сказать людям правду о том, что замышляют, готовят и делают против них, не постыдно, а благородно, это настоящее, честное служение народу.
Хэмпсон помолчал, опустив глаза, потом взглянул на Антона с дружеской улыбкой.
— А все-таки вы напрасно пошли в дипломаты, — сказал он. — Из вас получился бы великолепный проповедник.
— Ленин учил нас, советских дипломатов, обращаться не только к правительству, но и к народу.
— Но я же не народ, Энтони.
— И все-таки из народа, Хью. Один из очень немногих, кого пустили на службу, которая была и остается привилегией аристократов.
Хэмпсон допил виски и, отодвинув стакан, смущенно взглянул на Антона.
— У меня к вам просьба, Энтони, — начал он едва слышно и остановился.
— Пожалуйста, Хью, пожалуйста! Буду рад сделать все, что в моих силах.
Хэмпсон достал из внутреннего кармана пиджака пакет.
— Хотел послать почтой, — пробормотал он, — но побоялся, что… попадет не в ее руки… А мне очень не хотелось бы, чтобы кто-либо читал, кроме нее. Потому что это касается только меня и ее… ее и меня…
Антон догадался, что Хэмпсон держит в руке письмо Елене, но не решается прямо попросить передать ей. Чтобы избавить его от лишних объяснений, он протянул руку за письмом.
— Давайте, Хью, передам.
— О, благодарю вас! — прошептал Хэмпсон, подавая ему письмо без адреса и без имени на конверте. — Благодарю!
— Не стоит, Хью.
— Вы не знаете, как я волновался, когда писал это письмо и когда вез его сюда, — тихо произнес Хэмпсон. — Мне так хотелось сказать ей все, что не удавалось сказать до сих пор. — Он замолчал, затем, понизив голос до шепота, спросил: — А вы передадите прямо ей?
— Конечно, — заверил его Антон. — Сегодня же. Вечером у нас показывают кинокартину. Елена, наверно, будет там, и я вручу ей письмо.
— Но, Энтони, — вкрадчиво начал Хэмпсон, поднимаясь из-за стола, однако Антон, догадавшись, о чем тот хочет предупредить, тут же успокоил его:
— Не беспокойтесь, Хью, письмо попадет только в ее руки и без посторонних глаз.
— Вы настоящий друг, Энтони! — обрадованно воскликнул Хэмпсон, подавая ему руку.
Антон проводил Хэмпсона до двери, выразив по пути надежду, что они встретятся не раз в Лондоне или Берлине, в Москве или где-нибудь еще, куда могут занести их судьба и служба. Прощаясь, он задержал его руку в своей.
— Если останетесь в Берлине — а я надеюсь, что вы все-таки останетесь, — сказал Антон, — не чуждайтесь моего друга Пятова. Помните, вы встретились в вагоне-ресторане поезда Берлин — Нюрнберг, а потом…
— Помню, хорошо помню, — перебил его Хэмпсон, — мы и в Нюрнберге встречались не раз. Очень приятный человек.
— Вы можете говорить с ним так же, как со мной.
— Обо всем?
— Конечно! — живо подтвердил Антон, то тут же, усомнившись, осторожно уточнил: — Кроме Елены.
— О, само собой разумеется! — прошептал Хэмпсон, стиснув руку Антона в последний раз.