но вместе с тем она хочет быть для тебя нежной тайной!
РАЗГОВОР С СЕСТРОЙ.
— Твоя комнатка, Петер, которую я вижу после 1913 года в первый раз, выглядит так, как будто за нею следит необыкновенно любящая служанка, как будто она это делает ради тебя, нет, ради себя самой! Точно это ее миссия сохранять в порядке комнату поэта!
— Так оно и есть!
— Но разве за эти долгие годы у тебя все та же служанка?!
— Нет. Они меняют место службы по той или другой неизвестной мне причине. Но обожание моей комнатки и находящихся в ней многочисленных предметов не исчезает. Это как бы благородная традиция, они ее передают друг другу, никогда не говоря ни слова. Каждая видит в этом свою миссию, это не простая, обычная комната в отеле, где тупо выполняешь свои ничтожные обязанности. В однообразной жизни каждой из них это испускает какое-то романтическое сияние, хотя они сами ничего от этого не имеют, и стоит больших усилий держать комнату в образцовом порядке. Они видят в ней помещение, где живут «высшие духовные интересы» и где даже любовь и ревность принимают более нежные и до сих пор невиданные формы! Ни одна девушка никогда не запускала мою комнату. Каждая из них передавала свои обязанности новой девушке с благословением, эта безупречная преданность трогает и волнует меня. Я часто спрашиваю: «Почему это вы, чужая здесь, относитесь ко всем этим предметам с такой любовью?!?»
— «Это мне завещано моей предшественницей!» Каждая вновь приходящая старается с любовью расшифровать предписания той, которую она сменяет, и следовать им. Но и этого не нужно. Все происходит само собой, под тем впечатлением, которое создает сама комнатка. Как бы они все ни назывались с 1913 года, их миссия — сохранять мою комнатку в особом порядке с любовью, с самозабвением — оставалась неизменной. Имя и личность не имели никакого значения. Всеми руководила внутренняя «традиция», и каждая, приходившая на смену другой, узнавала от уходившей все мельчайшие детали порядка. Однажды я спросил одну из них: «Откуда вы знаете, что зимородок должен стоять справа, а совушка слева?!» «Господин Альтенберг, но ведь человек со вкусом должен это знать. Впрочем, моя предшественница меня научила!»
Так живут чужие служанки, удовлетворяя требованиям идеализма, не имеющего ничего общего с их личным счастьем. И все же «бремя жизни» кажется им более легким, если перед ними стоит задача, которую они выполняют с любовью. Все другие комнаты представляют собою обычные комнаты отеля, их нужно держать в порядке. А комнатка поэта — особенная задача, выполняемая с охотой и с любовной заботливостью.
12/III 1918.
За последние 13 недель во мне накопилось столько невыплаканных слез, и из-за того, что я дважды поломал себе руку, и из-за Паулы, святой жены несчастного, неспособного к жизни, мужа; как будто знаменитому танцору по канату вероломно отрубили ноги! Никто не нуждается так неумолимо, так болезненно в полной телесной эластичности, как я. Я не могу, я не не имею права примириться с моей естественной старостью, мой талант чисто физиологический, он зависит только от телесной эластичности. Благодаря этому, для других более или менее незначительному несчастью, я вдруг стал стариком. Мои поэтические способности зависят исключительно от моей сказочной, даже почти мистической телесной подвижности, и дважды поломанная рука — это вдвойне разбитый Петер Альтенберг! Если я не могу больше ходить на ходулях назад, то это значит, что я — больше не я. Мой талант — условная и второстепенная вещь. Я нахожусь в зависимости от абсолютной подвижности моей машины, а никак не от мышления и чувств, представляющих собою естественное, само собою разумеющееся, неотъемлемое условие хорошо налаженной машины. Вот я вышел в кино из предписанного мне д-ром Д. комнатного одиночества ради Эрны Морена, в пьесе «Судьба Юлии Тобальди». Это был словно конец моих несчастий! Я выплакал все, все, и мое восхищение самой прелестной в мире женщиной достигло вершины моих трагических восторгов! Я молился перед нею в слезах.
СВЯЩЕННЫЙ СОН.
Сколько трагического страдания переносят сотни тысяч людей, молчаливых, благородно-терпеливых никогда не утруждающих других — только потому, что ночью не могут спать. Из боязни стыда они, невыспавшиеся, должны, по той или иной причине, идти в течение дня в ногу с теми, кто выспался. Но ведь это большое физиологическое напряжение; нет, это убийство, совершенное над самим собою, но пока что отсроченное года на два. Сила природы терпелива и снисходительна! О, человек, только продолжительный сон гарантирует возможную для тебя наибольшую работоспособность! Почему убегаешь ты от него глупо-трусливо?!? Это — трусливая глупость!