Но против: рациональная способность, согласно Философу (в Метафизике, 1046b 5), имеет отношение к противоположному. Синдересис же не имеет отношения к противоположному, но склоняется только к благому. Следовательно, синдересис не есть способность. Ведь если бы он был способностью, надлежало бы, чтобы он был рациональной способностью, поскольку не обнаруживается у животных.
Отвечаю: следует сказать, что синдересис есть не способность, а навык, хотя некоторые полагали, что синдересис есть некоторая способность, более первичная, чем разум, другие же говорили, что он есть сам разум, но не как разум, а как природа. Для очевидности этого надлежит рассмотреть, что, как выше было сказано (a. 8), человеческое рассуждение, поскольку оно есть некоторое движение, исходит из знания чего-либо, а именно естественно известного без исследования разума, как от некоторого неподвижного начала, и завершается в интеллекте, ведь о том, что мы находим, рассуждая, мы судим посредством начал, по природе известных самих по себе. Установлено же, что как теоретический разум рассуждает о теоретическом, так и практический разум рассуждает об исполнимом. Итак, надлежит, чтобы в нас были естественно вложены как начала теоретические, так и начала исполнимого. И первые теоретические начала, по природе вложенные в нас не относятся к некоторой особой потенции, но к некоторому специальному навыку, который называется «интеллектом начал», что явствует из шестой книги «Этики» (1141а 7). Поэтому и начала исполнимого, естественно вложенные в нас, относятся не к особой потенции, но к особому естественному навыку, который мы называем синдересисом. Поэтому и говорится, что синдересис побуждает к благому и ропщет на злое, поскольку мы достигаем обнаружения посредством первых начал и судим обнаруженное. Следовательно, ясно, что синдересис не есть способность, но естественный навык.
1. Итак, относительно первого следует сказать, что это разделение Иеронима относится к различию актов, но не к различию способностей. Различные же акты могут относиться к одной способности.
2. Относительно второго следует сказать, что, схожим образом, противоположность чувственности и синдересиса относится к противоположности актов, но не различных видов одного рода.
3. Относительно третьего следует сказать, что такого рода неизменные понятия суть первые начала исполнимого, относительно которых не случается ошибаться, и они атрибутируются разуму как способности и синдересису как навыку. Поэтому мы естественно судим посредством того и другого, то есть и разума, и син-дересиса.
Глава 13
Является ли совесть способностью?
1. Кажется, что совесть есть некоторая способность. Ведь Ориген говорит (в Комментарии на Послание к Римлянам, 2, 15), что совесть есть совершенствующий дух и общий педагог души, посредством которого она отделяется от злого и прилепляется к благому. Но духом в душе называют какую-либо способность или сам ум, согласно следующему из Ефес. (4, 23): «Вы обновляетесь духом ума вашего», или само воображение, поэтому и воображающее зрение называется духовным, что ясно из Августина (двенадцатая книга «Комментария на Книгу Бытия», 12, 7). Следовательно, совесть есть некоторая способность.
2. Кроме того, ничто не является носителем греха, кроме способности души. Но совесть есть носитель греха, ведь говорится в послании к Титу (1, 15) о неких, что осквернены их ум и совесть. Следовательно, кажется, что совесть является способностью.
3. Кроме того, необходимо, чтобы совесть была или актом, или навыком, или способностью. Но она не акт, поскольку не всегда остается в человеке. И не навык, ведь тогда бы совесть была не одна, но множественная, ведь мы направляемся к тому, что должно быть сделано посредством многих познавательных навыков. Следовательно, совесть является способностью.
Но против: совесть может быть отвергнута, но способность – нет. Следовательно, совесть не является способностью.
Отвечаю: следует сказать, что совесть, собственно говоря, является не способностью, но актом. И это явствует как из смысла имени, так и из того, что атрибутируется совести согласно общему употреблению речи. Ведь совесть, согласно собственному значению слова, привносит подчинение познания чему-либо, ибо «совестью» называется «ве́дение вместе с другим». Приложение же познания к чему-либо происходит посредством некоторого акта. Поэтому из этого смысла имени явствует, что совесть есть акт. То же самое очевидно из того, что атрибутируется совести. Говорится же, что совесть свидетельствует, связывает или побуждает и даже обвиняет, или терзает, или удерживает. И все это влечет за собой приложение какого-либо нашего познания или науки к тому, что мы делаем. Приложение же это бывает тройственным. Одним образом, согласно которому мы пересматриваем то, что мы сделали или не сделали, согласно следующему (Еккл. 7, 22): «Знает совесть твоя, что ты часто хулил других», и согласно этому говорится, что совесть свидетельствует. Другим способом прилагается согласно тому, что мы судим посредством нашей совести, надлежит ли что-то делать или нет, и согласно этому говорится, что совесть побуждает или связывает. Третьим способом прилагается согласно тому, что посредством совести мы судим о том, что нечто совершенное совершено хорошо или нехорошо, и согласно этому говорится, что совесть извиняет, или обвиняет, или терзает. Итак, ясно, что все это влечет за собой актуальное приложение познания к тому, что мы делаем. Поэтому, собственно говоря, совесть называют актом. Поскольку, однако, навык есть начало акта, то иногда имя совести атрибутируется первому природному навыку, то есть синдересису: так, Иероним в глоссе на Иезекииля (1, 6) называет совесть синдересисом, и Василий (Гомилии на начало Притч, 31) – природным судящим, и Дамаскин (Точное изложение православной веры, 4, 22) говорит, что она есть закон нашего интеллекта. Ведь по обыкновению причина и действие именуются друг от друга.