От автора
Книга не призвана побуждать к употреблению и распространению наркотиков, а так же одобрять физическое насилие. Если вы, ваши друзья или родственники, попали в тяжелую ситуацию, не стесняйтесь обращаться за помощью — помните, что в нашей стране действуют телефоны доверия, куда вы всегда можете обратиться за поддержкой.
Принципы и убеждения героев не совпадают с авторскими.
Strong language, эротика, и все сопутствующее категории 18.
[ 1 ]
Это было то лето, когда Томми Рамирес поджег школьный автобус.
Он пронесся на нем по центральной улице, до смерти напугав малышню, решившую, что дребезжащий, в лохмотьях облупившейся желтой краски, монстр приехал за ними — а это значит, что едва начавшимся каникулам уже хана. Томми отчаянно сигналил, вжав острый шершавый локоть в клаксон, и орал, подпевая ему в унисон, до хрипоты, пока совсем не потерял голос. Какое счастье для всех нас: высокий, как у визгливого малолетки, тенорок Рамиреса не терзал город до середины июля.
Томми докатился до покосившегося щита «Гленвуд, Империя Юга» (снизу чьей-то шаловливой рукой приписана небезызвестная неофициалка «Мы теперь не вешаем черномазых», где «уже не» небрежно зачеркнуто), облил автобус бензином, и долго шоркал колесиком зажигалки по большому пальцу, все никак не решаясь выступить в роли инквизитора. Он оставил почерневший корявый скелет прямо посреди дороги — на растрескавшемся от жары и старости асфальте — и его убрали, кажется, только через пару недель: никто не стремился выехать, а уж тем более, въехать в нашу дыру.
И знаете, что забавно? – Томми за это даже не огреб. Может, ему и впаяли бы небольшой срок, и закрыли б этого придурка, наконец, в колонии для несовершеннолетних – будем честны, там Рамиресу самое место – если бы только хоть кому-то в Гленвуде было дело до Томми, до списанного и тайком угнанного со стоянки Ржавого Джо мертвеца-автобуса, и до того, что это я реанимировал развалюху.
Томми-ган славился тем, что, не думая, мог обложить тебя матюгами со скоростью три слова в секунду, а еще тем, что был настоящим питбулем, мелким и злобным: доставая мне едва ли до ребер, он вцеплялся в них мертвой хваткой, игнорируя удары по башке и плечам. Единственная причина, по которой эта тварина не был самым опасным в нашей Своре, заключалась в его бесконечной любви к матушке – у пожилой леди слабое сердце и расстраивать ее совсем уж дикими выходками нельзя. Но будьте уверены, стоит мисс Рамирес сыграть в ящик, Томми сожжет каждый гребаный дом в нашем городишке.
Поняли теперь, почему до Пистолета старались лишний раз не докапываться даже копы? – эти заплывшие, чертовски уставшие от, маревом плывущей над дорогами, жары, от Гленвуда и от жизни (как и все мы) мужики, были способны разве что утереть посеревшими платками потные шеи, посмотреть сквозь улыбающееся лицо Томми, да отпустить его, болезного, с миром. Каждый в тайне надеялся лишь на то, что однажды этого бешеного пса пристрелят в очередной безобразной драке. А то, что происходит в гетто... ну, сами понимаете. Остается там навсегда.
Казалось бы, причем во всей этой истории я? Томми Рамирес – мое секретное оружие, мой прикрытый тыл, и тот самый парень, кто любое мое, даже самое нездоровое, «а давай?» поддержит лаконичным кивком. Так что идея спалить автобус, а заодно и проверить границы адекватности Томми – целиком и полностью моя.
В то время я круглыми сутками занимался тем, что таращился на мимо проходящих одноклассников с ироничным – как мне казалось – прищуром человека, познавшего жизнь, скрывая мрачное выражение веснушчатого лица под кепкой и дешевой, показной улыбкой. По утрам я прятался под навесом отцовского гаража, служившего Гленвуду единственной автомастерской, и лениво посвистывал бывшим школьным дружкам в след, покачивая зажатой между зубов травинкой, да напевая осточертевшую всем «Sweet Home Alabama».
Тогда я еще стеснялся той музыки, что мне по-настоящему нравилась, и приходилось усиленно косить под недотепу-рэднека, чтобы сливаться с толпой: учиться метко плевать через едва заметную щербинку и делать вид, что учеба мне на самом деле до пизды. Вчерашние одноклассники мне отчаянно завидовали – каждый из них ногу бы себе отпилил, лишь бы никогда больше не появляться в обшарпанном здании старшей школы, так что по их меркам бросивший Гленвуд Хай на первом же году я, был кем-то вроде Джона Диллинджера – врагом учителей номер один.