— Добро пожаловать в мой мир, золотце, - Кэтти зажимает косяк между ослепительно-белыми зубами и улыбается надо мной с видом победительницы.
***
Главное правило выживание в Гленвуде, штат Джорджия: для того, чтобы пробраться в дом незамеченным, будучи мертвецки пьяным в свои едва законные семнадцать, не нужно долбиться во все плотно прикрытые от ночной мошкары окна, и не стоит даже и пытаться вскрыть заднюю дверь. Хотя бы потому, что звон разбитого стекла перебудит всех, и отец поймает вас, неловко повисшего на окровавленной от локтя руке, пытающегося повернуть проржавевший замок с другой стороны.
Даже не знаю, что в тот момент мне показалось страшнее – мамин беззвучный вздох, надежно прикрытый узкой ладонью, или взгляд папаши, едва ли не еще более пьяного, чем я. Стивен Баггер, как известно, страдает неконтролируемыми приступами агрессии, отказывается лечить это медикаментозно и усугубляет дело алкоголем, потому что какой-то соседский умник сказал, что, если напиваться до отключки, желание колотить жену и гонять по дому перепуганных детишек, исчезнет. Может, оно и так, вот только справиться с ненавистью к старшему сыну, совершенно неуправляемому наглому пиздюку, никакой бурбон не поможет.
— Ах ты дрянь мелкая, - его монологи всегда начинаются одинаково. Мать успевает только выдохнуть предупреждающее «Стив!», увернуться от слепого замаха, и поспешно ретироваться из кухни, на бегу перехватывая любопытных Надин и Юджи, уже зайцами повыскакивавших из своих кроватей.
— Пап, ну че ты в самом.., - ни в одной из возможных реальностей я, наверное, не успеваю договаривать по разным причинам. В этой – потому что путаюсь в ногах и прижимаюсь, неловко придерживаясь за стену, к россыпи стекла на полу. Колючие злые пчелы тут же вонзают тысячи осколков-жал в мои ладони и колени, в плечо, которое я и так почему-то не чувствую, и я рычу на них, озлобленно и громко, за что тут же получаю первой оплеухой по оскаленной пасти.
— Охреневший засранец! Где только так накидался! – логичный вопрос «а ты?» превращается в неразборчивое бульканье, когда я сплевываю его вместе с розоватой от крови слюной. Языком трогаю нижнюю челюсть, проверяя, какой зуб выскочил. Шестерка, кажется. Справа.
Все последующие мои и отцовские слова сливаются в голове в белый шум, изредка проклевываясь отдельными злыми обвинениями – мы спорим до посинения, до хрипоты, пока мой старикан не находит в себе сил выволочь меня на середину кухни, и, грохнув каким-то ящиком, достает из его звенящих недр почти полную бутылку. Наверное, это текила – я, знаете ли, в алкоголе не большой знаток: когда по-подростковому жадно заливаешь в себя все, что попадается под руку, или удается стянуть под шумок из тесной галантереи, вкуса особенно не разбираешь. И ту горькую дрянь, которую отец вливал в меня, накрепко зажав нижнюю челюсть в цепких, провонявших маслом, пальцах, я почти не запомнил на вкус. Слишком был занят тем, чтобы не захлебнуться и не сгореть заживо изнутри.
— Выпить захотел? Ну так пей, сученыш – пей, пока на всю жизнь не напьешься! - отец с плохо скрываемым на лице отвращением оттолкнул меня, когда понял, что по его ладони течет не только вязкая текила, но и мои слезы – с забитым ими носом я вполне мог бы и задохнуться. И стоило мне только подумать, что на этом показательная казнь закончена, он оцарапал бутылкой угол стола, оставив остатки алкоголя на полу, добавив к окровавленной россыпи дверного стекла еще и мутное бутылочное.
Не будь я по счастливой случайности амбидекстером, точно не успел бы скоординировать свои движения – острые грани ощетинившейся бутылки режут сперва по предплечью правой руки, когда я пытаюсь закрыться от удара, а потом накрывают лоб, рассекая бровь, и ладонь левой. Кровь заливает глаз так, что мне на долю секунды кажется, что я ослеп, и я не узнаю собственный хриплый вопль – потеря зрения для меня была бы не просто досадным упущением, но гребаной катастрофой. Кому, нахрен, нужен работник, если он не видит ничерта?