Никогда еще она не касалась меня с такой нежностью, бережно убаюкивая мою голову, и не смотрела со смесью испуга и восхищения. Она что, в самом деле переживала обо мне? – низ живота свело болезненным спазмом, и тут же окатило горячей волной, из-за чего дыхание у меня сбилось, но виду я, конечно, не подал, по-звериному щурясь в ответ на снисходительное «хороший мальчик», с которым Катарина вынула у меня из зубов деньги.
— Закатим вечеринку?
Она не пыталась меня сбросить или вывернуться из моих узловатых длинных пальцев, как делала это всегда, стоило мне только попытаться сблизиться – просто лежала, вздрагивая каждый раз, когда с моего лица или волос стекала очередная холодная капля. А я, очарованный упругой полоской пресса, уходящей куда-то под вздернутую майку, только и мог, что изучать гибкое тело, сжатое в моих ладонях: россыпь родинок на ребрах, напоминающая диковинное созвездие, почти такая же, как на правой щеке у всех мальчишек-Максвеллов; золотое колечко пирсинга, оттягивающее незримой тяжестью кожу пупка; трещинка на ногте указательного пальца, которым Кэтти провела по животу, привлекая внимание к тому, как одним длинным плавным движением задрала скрученную по краю футболку, обнажая небольшую грудь, поразительно бледную по сравнению с бронзовым великолепием тела.
Когда говорят «от возбуждения дрожат руки», почему-то упускают важную деталь о том, что сам при этом ты трясешься, как в лихорадке. Весь. От кончиков пальцев до зашедшегося в кашле сердца, что выскочит из горла через секунду – и оно единственное, что глушит твое глухое рычание, с которым ты склоняешься ниже, собирая языком прохладную каплю, скользнувшую вниз с хрупкой ключицы. От Катарины исходил восхитительный, свежий запах духов и подросткового пота – даже в этом она была особенная, ведь от всех гленвудских пахло разве что дешевым мылом, да порошком за пару центов, которым все пользовались в местной прачечной.
— Фу, Кев! Какое же ты животное, — она смеялась над моим оторопевшим видом, ловко приводя одежду в порядок и игриво поводя плечом, мол, на большее не рассчитывай. Не заслужил. Ее кожа покрылась мелкими мурашками, когда я обжег ее дыханием, и Кэтти оттолкнула меня, как надоедливого пса, как если бы мое лицо было любопытной мордой. Я только что челюстью клацнуть успел, пытаясь прихватить ее пальцы острой кромкой зубов – ничего не хотелось так сильно, как продолжить этот случайный, запретный контакт. Но я же, черт возьми, самодостаточный парень – перевел все в шутку, хрипло гавкнув в ответ на укор, принимая правила игры в Красавицу и Чудовище.
— Ложись рядом? Я дочитаю главу, и пойдем объедим какую-нибудь столовку, — Кэтти повернулась на бок, освобождая мне место подле себя, и мы так и пролежали до самого вечера, тесно прижимаясь друг к другу, делая вид, что страниц в «главе» бессчетное множество.
Оба уверенные, что прекрасно контролируем эмоции и не выказываем того, как ей хочется отбросить книгу куда подальше, а мне – стянуть с нее эту чертову майку.
[ 6 ]
Одно колесо «Понтиака» взбивало серую пыль обочины, под вторым горел асфальт, заставляя резину отчаянно визжать, протестуя против издевательств в принципе и Уолтера в частности. Я бы тоже против него взбунтовался, хотя бы потому, что не этому паразиту потом менять покрышки – и еще потому, что под моими ногами капот машины ходил ходуном, увеличивая шансы на падение с каждой секундой на пару процентов. Стесать лицо об асфальт мне не хотелось, и я только бессильно ругался сквозь плотно сжатые зубы – прикусывать язык тоже не было никакого желания.
Кажется, Третьим были недовольны все – Кэтти посматривала на него искоса, задумчиво прижимая губу ровными верхними зубами, с явным неодобрением. Я надеялся, что в ее фантазиях он уже бегает без головы, потешно взмахивая руками, как недобитый цыпленок – не уверен, что Катарина была способна на подобную жестокость, но воображать ее средневековой воительницей мне нравилось. Я бы сдался ей в плен, подвернись такая возможность; Уолтер же не планировал даже реагировать на ее яростные взгляды и нервное постукивание ногтем по блестящей кромке голубой двери.
Я, опасно балансируя на подпрыгивающем носу тачки, передвинулся на полшага вправо, уперся пятерней в дрожащий электронный щит – из меня выходил неплохой проводник между ним и рычащим мотором – и примерился для следующей буквы. Баллончик в моей руке плясал, и я бы сунул ему доллар под резинку чулок, будь он танцовщицей – выходило у него все равно лучше, чем у любой стриптизерши в Гленвуде.