- Где длинного потеряли? – Риверс вышибает дверь головой мистера Дерри, уже согнутого в три погибели, с заломанными за спиной руками. Дерри слабым голосом продолжает уже давно завершившийся спор, попутно стараясь оправдаться перед копом. И, судя по тому, что офицеру куда интереснее узнать, куда это запропастился я – избежать ночевки в тесной, насквозь пропахшей потом и блевотиной, камере, мистеру задире не избежать. – И я вам, кажется, сказал, чтобы не совались сюда. Что за идиотское бунтарство?
- Хочу стать полицейским, сэр, - Уолтер приосанивается так, будто у него на груди, по меньшей мере, уже шерифский значок блестит. Покажите мне пальцем на того в Гленвуде, кто не знает, что Максвелл будет могильщиком, как его отец, и отец его отца, и... тенденцию вы уловили, ладно – но так виртуозно подлизывать задницы, как Уолт, это надо иметь по меньшей мере отрицательное самоуважение. Риверс хмыкает, совершенно неудовлетворенный ответом и пропускает мимо ушей окончание фразы о том, что Тройка тут, вообще-то, набираться опыта прикатил. «И нельзя ли с вами в участок?»
Можно, ясно дело – но только в качестве второго сидельца, если уж Уолтеру так хочется прочувствовать жизнь, так сказать, изнутри, со всеми тяготами и лишениями доблестной службы. Сидеть Уолтеру, конечно, не хотелось.
- Привет, красотка, - в пропахшую маслом и подгоревшим мясом жральню Третий вваливается – оцените иронию! - первым, здороваясь с сонной официанткой, развалившейся на стойке и зависающей в телефоне. Бейджик гласит «Николь», но я помню, что её зовут как-то по-другому, а еще помню, что она лет пять назад действительно была школьной красоткой и героиней влажных снов доброй половины пацанов. А теперь, вон, бургеры разносит в ночную смену в такой-то дыре, и терпит хлопки по расплывшейся жопе от бывших одноклассников. В принципе, ожидаемо, но оттого почему-то не менее грустно. Даже более.
- Хочу чизкейк, - не давая мне даже шанса на то, чтобы по полной программе откатать в голове удручающий мыслеворот о неизбежности судьбы, заявляет Катарина, тут же прилипая к стеклянной витрине, идущей по низу барной стойки. Там, освещенные мертвецким голубоватым светом, стоят различные десерты, не собственной готовки, понятное дело, а покупные, но все равно до голодного слюноотделения привлекательные. - Или брауни.
Она требовательно тычет пальцем в, и без того мутное, стекло, оставляя на нем следы, и еще раз непреклонно повторяет:
- Брауни, Кевин!
«Николь» мне не нравится хотя бы потому, что она не опирается о стойку, как Реджи, сынок владельца этой тошниловки. Он делает это с таким шиком, локтем утыкаясь в край деревянной столешницы, вторую руку деловито заводя за спину, и смотрит исподлобья с заговорщицким видом – ну, реально, будто оружием из-под полы приторговывает, и когда заказываешь у него воскресный обед с двойной порцией бесплатной картошки, дергает бровью: мол, ну-ну, а как же патроны для твоего ржавого кольта, дружище? Короче, он не хлопает лениво и медленно, с нескрываемым презрением, накладными ресницами, и не выдувает чудовищный розовый пузырь из жеваной-пережеванной жвачки.
Уолтер щурится подслеповато и шмыгает носом, с видом короля жизни и спонсора этой потрясающей пирушки, стараясь разглядеть за спиной официантки оставшиеся в меню позиции:
— Насыпь картохи, а? Только если она резиновая совсем – не надо. Что у вас тут вообще не протухло еще позавчера?
— Ой, заткнись, Максвелл-мелкий. Свежее все, — Николь от чего-то жутко обижается и разворачивается на пятках в сторону фритюрницы с таким оскорбленным лицом, что мне лично моментально захотелось удавиться. Ну, или попросить прощения ради разнообразия, за непутевый длинный язык Третьего.
— Может, пива возьмем? Моча ослиная, конечно, но как-то мне до чертиков тоскливо, — Уолт отковыривает плоским треснутым по краю ногтем какую-то микро-щепку от столешницы и кидает ее в меня, привлекая внимание.
Катарина тут же навостряет уши, отвлекаясь на мгновение от картинного поскребывания лапкой по стеклу со сладостями и смотрит на меня во все глаза, не моргая и, кажется, даже забывая дышать: я молча кручу головой из стороны в сторону, не считая нужным словами подтверждать категоричность своих позиций на счет алкоголя. Никогда больше – и даже разочарованный полустон-полувздох Уолтера меня не переубедит.