Не думаю, что хоть кто-то из них представлял, что за моим независимым видом и снисходительными шутками в сторону этих «ботанов», стоит тяжелая работа на жаре, украдкой вырванный дневной сон на куче покрышек и холодное презрение со стороны отца, для которого я в семейной пищевой цепочке был кем-то вроде колорадского жука (к слову, это все еще чуть выше моего старшего братца, предательски сбежавшего в Орландо). Но, черт возьми, мне нравилось приносить пользу семье, нравилось получать свою условную мятую пятидесятку в неделю, и быть королем раскалившихся на солнце капотов, порыжевших от пыли и ржавчины колесных дисков, да пустых бензобаков в исцарапанных сухим ветром тачках.
К концу июля, когда все особенно удачливые детишки уже сдали экзамены, и по холму вниз, дребезжа проржавевшими звонками на велосипедах, в сторону школы по утрам катались разве что пара-тройка неудачников, загремевших на летнюю отработку, мой самодовольный вид уже слегка потерял свой прежний блеск. Сложно держать лицо круглыми сутками, когда вся моя тупоголовая Свора, совершенно одуревшая от безделья и не умеющая себе придумать достойных занятий, рассаживалась в рядок на ступенях дома напротив мастерской, и наперебой комментировала каждое мое действие. Ничерта не смыслившие ни в машинах, ни в том, как опасно меня выводить из себя, они скучали до самого вечера, пока не спадет удушливая жара, и пока я, с грохотом, не опущу ворота гаража – их лязг всегда был гонгом, сигналом бедствия для всех жителей Гленвуда.
Кто придумал, кто решил, что нам уже давно пора таскать с собой девчонок – сейчас уже не допытаешься. И если раньше мы, все как один, похожие на ободранных и тощих уличных собак, стыдливо отскакивали от своих пассий, случайно застуканные на вечеринке, или пойманные на задворках единственного в городе клуба (матушка моя все еще говорила о нем: «сходить на танцы», так по-старомодному нелепо и мило), а уж о том, чтобы взять девушку за руку на глазах у пацанов, не шло и речи, то тем летом Свора будто одурела: знакомые мне обгорелые носы зарывались в пахнущие сладкими шампунями кудри, а заусенистые пальцы ныряли под короткие хлопковые топики с небывалым рвением.
Смотреть на осатанело лижущиеся парочки было неловко: одиночки, вроде меня — слишком гордые для того, чтобы тратить время на бессмыслицу вроде проходной подружки — давились саркастичными комментариями и холодным пивом, показательно радуясь тому, что в ладони у нас зажат влажный от испарины стеклянный бок, а не задница какой-нибудь Мэлви Пайнс. Бутылка принадлежала только тебе, ты – и только ты — к ней прикладывался шершавыми губами, а Мэлви отсасывала любому желающему за двадцатку. Это все знали.
Сейчас я думаю, что вся эта история началась не с неухоженного пляжа, и даже не с того дня, когда запыхавшийся Юджин, упираясь грязными ладонями в коленки и едва выговаривая слова, сообщил, что у дома Максвеллов припаркован небывалый облезло-синий «Понтиак». Всему причиной стала абсолютная уверенность моей матери в том, что раз теперь Свора хвостиками таскает за собой своих – черти бы их драли – барышень, то нашей младшенькой, Надин, будет весело и полезно пообщаться с девчонками постарше. Под присмотром старшего брата, каким бы законченным придурком он ни был, она будет в безопасности, а в сентябре, когда придет пора ей переходить в старшую школу, у нее уже там будет целый долбаный ведьмовской Ковен. План, признаться, был неплохой. Для той, кто в свои тридцать с хреном так и застрял в образе вечной чирлидерши и мучился от токсикоза пятый раз за жизнь.
Как вы поняли, я был против того, чтобы на мне висла сестренка, из ясноглазого кудрявого хомячка вытянувшаяся в угловатую кенгурицу: ее длинные руки, высокие скулы и россыпь веснушек на носу и плечах за километр вопили о том, кто у нее в Своре братец, и Надин не трогали, опасаясь, что подзатыльником в случае чего я не ограничусь. Чтобы попытаться хотя бы открыть рот в сторону моей малышки, а уж тем более провожать ее нескладную фигурку до омерзения липким многозначительным взглядом, надо иметь справку из дурки. Или быть Кейси Доннованом – человеком с печатью вырождения на лице такой явной, что стоит на него хоть раз взглянуть, и навсегда отпадет вопрос «чем же так плохи несколько поколений родственных браков».