- А мы не можем, - я крепко сжал челюсть, и принялся гонять слюну под языком, намереваясь плевком поставить в разговоре точку, но меня, и открывшую было рот Кэтти, спас Уолтер, выбежавший с другого конца грузовика, не прекращающий тараторить бесконечные благодарности, уже, видимо, в пустоту. Пола его растянутой футболки, край которой он держал в руках на манер рыболовной сети, провисала под тяжестью матовых от пыли банок колы, упаковок M&M’s, и целого вороха хрустящего пищевого мусора в ярких обертках. Кажется, у нас намечался такой пир, что повторения ждать придется аж до Хэллоуина.
- Ну, добытчик! – я мигом снялся с места, освобождая Уолта от груза одной жестяной банки, сорвал ногтем язычок «открывашки» - кола, с шипением, окатила мою руку, видимо, не выдержав забегов на короткие дистанции с Тройкой. Пришлось слизывать сладкую шипучку с запястья, впрочем, не без удовольствия. Кто ж знал, что, если хочешь пить – никогда не бери газировку? После пары глотков жажда ощущалась в три раза сильнее.
- Можешь звать меня «папочка», - ухмылка с лица Третьего была моментально стерта тяжелым подзатыльником – тот обиделся, и ушел к машине, раскладывать наши богатства на багажнике, не иначе как – любоваться.
- Я это есть не стану, - Катарина попыталась кричать мне в спину, но все же догнала и повторила фразу еще раз, как умственно-отсталому, еще и опережая меня на полшага, чтобы взглянуть в наглые глаза. Какую вину я должен был ощущать и за что? – если Уолтера устраивает притворяться идиотом, чтобы выманить еду, а проститутку – давать деньги несчастным и обездоленным (это мы), то почему меня должна терзать тупыми когтями совесть? Кэтти так, очевидно, не считала.
- Хорошо, - я всучил ей банку, отогнал Уолтера от снеди и щелчком пальцев указал ему на то, что надо бы раздеться. – Тогда купи у меня что-нибудь. Будет честно: ты же не спрашиваешь у ларечников, откуда у них товар, так?
- Так, - Катарина, уже понявшая, к чему я клоню, уткнулась кулаком в талию, из-за этой позы слишком становясь похожей на мать. – Поцелуи не продаются.
- И хорошо, а то я вогнал бы тебя в долги. «Читос», газировка и... Любишь «Вагон Виллз»? – класс, и два «вагона». С вас, - я поскреб подбородок, сильно откинув голову назад, как в карикатурном кино. – Один косячок.
- А вот и нет! – Кэтти ощетинилась. – Грабеж. Один на двоих, золотце, и можешь забрать свой «Вагон Виллз»: тебя вечно на сладкое пробирает, как надымишься.
- Продано девушке с потрясающими коленями, - я бы хлопнул Кэт по ладошке, но был слишком занят связыванием из футболки Уолтера подобия авоськи, чтобы перенести еду куда-то подальше от, начинавшего жарить с нешуточной силой, солнца.
- Отстань от моих коленей! – она рассмеялась, прикрывая рукой ноги так стремительно, что выплеснула еще немного колы на асфальт. – Футфетишист.
- Вообще-то, футфетиш – это когда стопы нравятся, ты не.., - под моим озадаченным взглядом Уолтер тут же побагровел, выплюнул ядовитое «можно подумать, ты на порнхабе меньше времени проводишь», и посчитал правильным застегнуть ветровку до самого носа, скрываясь от моих развеселых глаз.
***
Неоспоримым плюсом таких вот клоповников было то, что на мои фальшивые права едва взглянули, с равнодушием выдав ключи от номера в обмен на пятнадцать баксов и возмущенную тираду с моей стороны на счет форменного обдиралова (измученный бессонницей консьерж заставил меня заткнуться одним намеком на то, что по трое тут не селят, и ключик, мол, может остаться на гвозде, а я – без своей пятнашки). Минусом были, собственно, клопы. Едва переступив порог номера, я ощутил на себе их голодные взгляды из всех темных уголков, обещавшие мне веселенькую ночку, а, может, и парочку болезней.
Уолтер, швырнувший еду на низкий косой трехногий столик (крепко прижатый к стене, он даже не пошатнулся) прямо так, в футболке, выудил из кармана пакетик со сладостями, резко разорвал его по краю, и конфеты разноцветными блошками запрыгали по кровати: наперебой с Кэтти они кинулись их собирать, тут же запихивая за щеки, соревнуясь, кто больше и быстрее натаскает. До икоты обпившийся газировки я, не обращал на их ребячество никакого внимания, озабоченный тем, как бы поплотнее закрутить жалюзи, лишая комнату солнечного света.
Все было совсем не по-людски: выбор был или открыть окно, и тогда жалюзи собирались гармошкой на его углу, или плотно все прикрыть и остаться в спасительной голубой полутьме и, наполненной запахами лежалого белья и пыли, духоте. Единогласно решив, что на солнце насмотреться еще успеем, мы сдвинули две узкие койки, вплотную столкнув их друг с другом – и я тут же, как король, завалился на середину, даже не снимая обуви: повозись я с кроссовками хоть секунду, пришлось бы ютиться где-то с краю. В целом, в делении мест не было никакого смысла – каждый из нас больше напоминал выжатый лимон, нежели человеческого детеныша, так что нам не оставалась ничего, кроме как попытаться заснуть как можно быстрее.