Я возился долго, проваливаясь то в беспокойный сон, то выныривая из него с сиплыми вздохами. В загривок мне влажно дышал Уолтер, а Катарина проснулась лишь раз: долго молча смотрела мне прямо в глаза, различая в них смутную тревогу и, то ли слишком сонная, то ли просто несумевшая найти нужных слов, уснула с рукой на моей щеке, еще с минуту осторожно поглаживая пальцами по двухдневной колючей щетине. Меня же накрыло такой паранойей, что вздохнуть было страшно.
Такое бывало и раньше, когда начинала отпускать травка, и, если в Гленвуде мы с Кэт старались постоянно поддерживать состояние миролюбивой эйфории, то здесь, далеко от дома и с десятком джойнтов на ближайшие попробуй-угадай-сколько дней, выпендриваться не приходилось. Около часа я терпеливо ждал, когда меня перестанет трясти, и холодный пот высохнет, позволяя телу, наконец, согреться. Боролся с желанием ухватиться за телефон, как за последнюю соломинку, и отзвониться родным. Мне все казалось, что по нашим следам уже едет отряд копов в скверном расположении духа, и лучше бы нам признаться в том, что нам напросто осточертел гниющий городок, прямо сейчас – тогда и искать не станут, хоть и проклянут до седьмого колена.
Мыслей в голове было так много, что они начали друг другу мешать, и, лишенный возможности проговаривать их вслух, я метался, зажатый двумя телами, пока не выбрался из кровати с четким осознанием, что сон мне уже никак не поможет – закрывая глаза, я проваливался в водоворот мрачных образов, липко обволакивающий меня с ног до головы.
Тумбочка у стены, обрушившись на меня неприкрученной дверцей, поделилась со мной потрепанной Библией, огрызком карандаша и массивной цепочкой со звеньями, темными от засохшей крови. Не спрашивайте, чем я думал, когда нацепил ее на себя, не думая – но так мне казалось, что я защищаю серебром горло, не позволяя духоте и панике придушить меня с концами.
Еле взгромоздившись на слишком узкий подоконник, отделив себя от Уолта и Кэтти, трогательно прижавшихся друг к другу спинами, я принялся записывать все, что кипело в моей голове, выплескивая на страницы Библии свой параноидальный бред, большая часть которого неожиданным для меня образом, превратилась в оглушающие страхом мысли о том, что закончится лето, и Катарина вернется в свою Кали-мать ее-форнию, и даже ее умение писать по сотне сообщений в секунду, не позволит мне вот так наслаждаться ею всей. Это было так жутко, так безысходно, что, пока меня окончательно не отпустило, я вгрызался в костяшки зубами, чтобы не завыть.
К обеду небо вновь заволокло объемными облаками, иссиня-черными по кромке, но безветренная погода не несла в себе прохлады и свежести грядущей бури – только замершую в ожидании грозы горячую землю и застоявшийся воздух. Во внутреннем дворике мотеля кто-то еще, видимо, со вчера, надул маленький, разрисованный глупыми мультяшками, бассейн – и теперь в нем, наполненном теплой дождевой водой, плескался загорелый малыш лет трех. Его мать стояла ко мне спиной, и все, что я мог оценить – так это ее изящный прогиб спины и широкие бедра чистокровной мексиканки. Несмотря на то, что пацан был криклив и весел, и, то и дело, старался попасть брызгами в девушку, она смотрела подчеркнуто в сторону, и изредка переминалась с ноги на ногу, вместе с позой меняя и руку, в которой держала сигарету. И тут я понял, что курить мне хочется до щекотки в горле.
Она заметила меня в ту секунду, когда я перелезал через окно, слишком шумный и длинный для таких трюков: даже улыбнулась, понимая, что сейчас я пойду к ней, выпрямилась, и зачем-то надела большие темные очки, сняв их с ворота беспощадной к мужским глазам маечки. Синяк на скуле я все равно уже успел разглядеть – к чему была эта маскировка, осталось неясным.
- Какой бойкий. Тебя как зовут, щегол? – судя по тому, как девушка при моем приближении закрылась и крепко сжала ноги, я посчитал нужным сперва расположить к себе ее малого – а через него, может, и сигарет настрелять. Парнишка был кудрявым и светлоглазым – не разбери, что в нем намешано, но очень славным, улыбчивым, каким бывают только детишки лет до пяти. Мой Юджин уже понемногу превращался с серьезного маленького мужичка, и не был таким простодушным.
- У мамы спроси, - не переставая улыбаться, очень надрессировано ответило мне дите, и окатило водой, метко отбив ее ладошкой. Я уже пожалел, что присел перед этим бесом.
- Извинись перед мальчиком, Колин! - на вид ей самой было лет двадцать, и это снисходительное «мальчик» меня обидело до глубины души. Не поднимаясь с корточек, я плеснул в пацана в ответ, и, пока он хохотал, нарезая небольшой круг по бассейну, оценил мексиканочку снизу, задержавшись взглядом на расписанных мехенди кистях.
- Готов проигнорировать «мальчика», сестра, за пару сигарет. Угостишь? – мексиканка приспустила очки на кончик носа, заценила мою разбитую морду, россыпь татуировок на животе и руках, и, кажется, признала во мне такого же выходца из гетто. То, как она прикрывала ссадины на предплечьях и заметно сжималась под моим взглядом, говорило только о том, что в цветных неблагополучных районах девчонок поколачивают так же, как у нас, среди «белого мусора».
То, что я не приближался к ней, благоразумно вернувшись к бассейну и плесканию с мелким, после того, как получил свои сигареты, сделало свое дело: я узнал, что девушку зовут Джесси, что она считает очень милым, что я путешествую с любимой деткой (об Уолтере я умолчал, посчитав, что его присутствие объяснить будет несколько сложнее), и посоветовала всегда пользоваться резинками – потому что Колин, конечно, лучший ребенок на свете (который был раскручен и плюхнут в бассейн, потому как пытался вскарабкаться по моей ноге, больно хватаясь за все подряд), но вот беременность в семнадцать никому не нужна.
- Ты очень стараешься быть похожим на гангстера, - Джесси обвела пальцем меня от макушки до пояса, напоследок ткнув сломанным ногтем в сторону моей новой цепи. – Зачем?
- Так меня боятся. И даже не приходится распускать руки, чтобы все знали свое место.
- Девушке своей тоже место указал? – она сощурилась, глубоко затянувшись, и взгляд ее стал жестким, а возле губ залегла глубокая печальная складка.
- При чем тут она и улица? Нет, там... другое, - я провел мокрой рукой по волосам, взлохматив их и приведя в полный беспорядок. Черт, а ведь и правда: какое такое «другое», дурень ты деревенский?
- Вот, когда смущаешься, сразу видно, что ты за человек, Кевин. Не позволяй гангстеру из гетто однажды пристрелить этого славного малого. И, кстати, - она помолчала, дожидаясь, пока я выниму Колина из бассейна и передам ей на руки. – Ты же в курсе, что это собачий ошейник?
Ну, конечно. Как иначе.
Обратно в номер я возвратился тем же путем, что и вышел – Катарина уже проснулась, сидела в кресле, закинув ногу на ногу и слегка покачивала ступней, перелистывая истерзанную мной Библию. Когда я спрыгнул с подоконника, она вскинула голову и закрыла книгу: после хлопка, в косом луче солнца, пробившего себе путь через погнутую планку жалюзи, затанцевали пылинки, сорвавшиеся со страниц.
- С кем болтал? – тихий тон ее голоса совсем не был реверансом в сторону мирно сопящего в свою ладонь Третьего. Я видел, что Кэтти едва ли не трясется от ярости, и посмеялся над этим, не веря, что мы вообще заводим такой разговор.
- Познакомился с соседкой, просто девушка.
- Я бы использовала слово «шлюха» - вы с Уолтом просто мастера цеплять себе каких-то кошелок.
Я проглотил колкую обиду за Джесси, но начни я защищать случайную знакомую – проблем не оберешься. Поэтому вдох. Выдох.
- Лапуль, ревность не твой профиль. Закругляйся.
В ответ она обожгла меня взглядом, полным такой первобытной ненависти, что я даже восхитился на мгновение – пока не понял, что это пламя надо гасить и в состоянии спички. Катарина со злостью хлопнула книгой о столик и спрятала лицо в ладонях и волосах, склоняясь лбом едва ли не к самым коленям. Чтобы проникнуть под этот шатер, мне пришлось сесть перед ней на корточки и молча ждать, пока она не обратит на меня внимание, устав от того, как я медленно перебираю длинные пшеничные пряди, заправляя их ей за уши.
- Я проснулась, а тебя нет. Не хочу так больше.
- Ну, детка!.. - я потянулся к ее губам, но Кэтти ловко перехватила звенья цепочки на моей шее, закручивая их в захват, пережимая и свои пальцы, и мою глотку, до красных пятен.
- Никогда больше, Кев. А теперь – гавкни.