И самое удивительное в его рябой морде было как раз то, что по ней не угадать было, шутит Доннован, или совершенно всерьез говорит о том, смакуя гадкие подробности, как теперь ночами спать не может, представляя мою сестрицу у себя на хую. Придурка не спасли даже тонны язвительных комментариев о том, как мы с Надин похожи, и, мол, Кейси на самом деле тот еще педик, раз запал на мою маленькую копию.
И вот тут на сцене вновь появляется наш с вами старый знакомый. Да, Томми Рамирес, тот самый пробник гангстера и пародия на городского сумасшедшего. Из подробностей развернувшихся далее событий, могу упомянуть разве что, как Кейси измазал кровавой слюной мне весь рукав заношенной – но нежно любимой, ибо единственной – ветровки, и то, с каким скучающим видом Томми сидел на краю свежевыкопанной могилы, подсвечивая свою и без того малопривлекательную рожу встроенным в телефон фонариком.
Яма предназначалась, конечно, не Донновану – ради этого удивительно тупого засранца я не стал бы так напрягаться и возиться в земле. Нет, местечко было заготовлено под мирно отлеживающегося в морге старого Фила, а мы его только одолжили для перфоманса: я расхаживал с закинутой на плечо лопатой вокруг трясущегося от ужаса Кейси, увлеченно ковырял в ухе, пропуская его путанные извинения, а Томми молча – что удивительно для такого болтливого создания – скалился после каждого моего нервного смешка, пресекающего скулеж Доннована.
Ситуация уже переставала быть смешной, отпустить Кейси с миром означало бы только полное поражение – ну кто извлекает уроки из шуток? – мозги у меня едва не кипели от напряжения, и я уже готов был отдать беднягу на растерзание Рамиресу (с этого бы сталось драться прямо на кладбище), если бы вовремя не заметил случайного зрителя. Что делал Уолтер Максвелл посреди ночи на погосте, до сих пор остается загадкой для всех, но факт остается фактом: он таращился на нас с нескрываемым интересом и, привалившись плечом к уродливому памятнику неизвестной мне старушенции, грыз яблоко. Его не смущала ни экспозиция, ни действующие лица, ни даже то, что мы с Томии наглым образом эксплуатировали реквизит Максвелла-старшего, кладбищенского сторожа и чертовски злого сукиного сына.
— Пойду-ка я отца позову, — Уолтер заглянул в свежую яму, ссыпав немного земли с краю, потому что уж больно низко склонился, близоруко стараясь оценить глубину. Хмыкнул одобрительно и похоронил огрызок, небрежно сбросив его в последнее пристанище Фила. Отряхнул ладонь о потертые джинсы так, будто ничего удивительно – по крайней мере для него – не происходит, и продолжил, лениво растягивая гласные:
— И лучше бы вам тикать, потому что вот за это все вас посадят. Всех троих. Так что я скажу, что натоптали тут пропойцы из бильярдной, типа, раньше времени по старине Филу пришли убиваться.
Уолт улыбнулся хищной, известной на весь Гленвуд тонкой улыбкой Максвеллов, не предвещающей ничего хорошего, присел на корточки перед Кейси и сказал то, что автоматически возвело его в ранг моих лучших друзей до конца жизни.
— А если ты, гнида, еще раз на Надин взглянешь, я лично тебя прикопаю к кому-то очень, очень скверному. Компания посмертная у тебя будет так себе.
[ 2 ]
Мы звали его Третьим, чтобы хоть как-то выделять среди Максвелловского выводка одинаковых парней-погодок. Смуглые, в мать-мексиканку, коротко стриженные, чтобы не страдать от жары, коренастые и невысокие, они всегда возились во дворе приземистого выбеленного дома и редко принимали участие в наших играх, предпочитая Своре компанию друг друга. Я только готовился стать четырежды-братом, и отчаянно завидовал этим губастым светлоглазым волчатам, которым всегда друг с другом было весело: меня, в силу разницы в возрасте, в семье развлекать было некому.
После случая на кладбище, Третий стал понемногу проявлять интерес к разношерстной компании подростков, в которой я считался за главного – во многом потому, что мой гигантский рост позволял мне смотреть на всех снизу-вверх и презрительно кривиться, когда кто-то пытался возражать. Уолтер каждый вечер ждал, когда Свора, совершая свой обычный обход по кварталу, остановится возле его дома – приваливался к низкому косому заборчику своего участка и самозабвенно грел уши о наши разговоры.