— Могу задать тот же вопрос, лапуль. Вчера в это же время тут маячила морда моего друга. А ты на Уолтера не очень похожа... к счастью.
Смеялась она очень заразительно, откидывая голову так, чтобы под нижней губой не было видно блестящей полоски брекетов на зубах.
— Я Катарина.
— Серьезно, тебя так назвали? И откуда ты, Ка-та-ри-на?
— Кэтти. Из Калифорнии.
Она сказала это так: Кэ-элифо-нии. Мягкий, южный акцент со звонкими гласными и радостным взлетом интонации под конец предложения. Я пропал.
— А ты, поди, какой-нибудь Джейден? Лиам? О, нет-нет, молчи, я угадаю... Итан!
— Стрелок из тебя так себе. Три раза мимо, — я покачал головой, сдерживая непрошенный ядовитый смешок, и спрятался под козырьком кепки, натянув его ниже бровей. Кэтти тут же щелкнула по нему снизу, сдвигая бейсболку «Атланта Брейвз» на макушку и попыталась поймать мой мрачный взгляд – мне жутко не понравилось то, как она запросто сократила между нами расстояние и без спросу влезла беспокойными ручонками в мое личное пространство.
Из вредности я свернул козырек на бок, на манер Детройтских хип-хоперов из девяностых, открывая перед ней свое лицо, свои веснушки-невидимки на носу и стрелами слипшиеся редкие выгоревшие ресницы. Катарина не осталась в долгу, ловко содрав с моей головы кепку, надев ее наоборот, примяв непослушные пшеничные пряди ко лбу.
С непокрытой головой, с мокрыми, осветленными солнцем в белизну, волосами и бритыми висками, стесняющийся своего роста, сутулый и тощий я, в беспорядочных трафаретках нелепых татуировок на жилистых руках, в несуразных красных пятнах загара, отторгаемого моим телом, я был совершенно недостоин даже просто находиться рядом с ней – ухоженной принцессой из большого города. У нее была, узлом повязанная под высокой грудью, рубашка из легкой дорогой ткани, а у меня – желтая от пота бейка майки. Ее бледно-розовые тенниски смотрелись на аккуратных ступнях как влитые, а мои истасканные до вовсе-не-дизайнерских дыр на коленях джинсы давно были велики и висели неаккуратным мешком, выставляя напоказ тонкую полоску бледной кожи живота.
Я был карикатурой, клыкастым гоблином, а она... Она улыбалась, задрав голову, с любопытством рассматривая мое длинное лицо так, будто в жизни не видела ничего интереснее (ничего более жалкого).
— У вас тут все такие хорошенькие, или мне повезло? В Лос-Анджелесе все сплошь крепыши, как под копирку.
— Так ты за женихом сюда приехала? – мне ничего не оставалось, кроме как сложить руки на груди, закрываясь от ее прилипчивого взгляда: Кэтти широко развела точеные загорелые ноги с детским пушком светлых волос на внешней стороне стройных бедер, и, устроив локти на коленях, таращилась на меня, как на диковинного зверька. По ее мнению, я был в клетке, и не мог удрать.
И, в какой-то степени, она была совершенно права. Меня уже ничего не интересовало, кроме того, как так вышло, что ее денимовые шорты посветлели в местах складок там, где сходятся ее потрясающие ноги. Больше всего на свете мне тогда хотелось прикоснуться ребром ладони к грубоватому шву, сшивающему одежку по центру, и узнать, пропускает ли плотная ткань тепло тела Кэтти. Я даже не с первого раза понял, что она опять подшучивает надо мной – пришлось трясти головой, как собака, и обрывать ее болтовню, до неприличия шумно втягивая носом воздух. Так, будто мне было вообще плевать, что она там несет, какую удивительную глупость опять успела выдумать, пытаясь поддержать разговор.
— Извини?
— Говорю: вообще-то, за женихом для моей мамы. У тебя случайно нет старшего брата?
— Случайно – есть.
Она вскидывает по трафарету отрисованные брови: «Оу».
— Но он в Орландо, и, кажется, последнее чего бы он хотел от жизни – так это жениться.
Она опять тянет это свое равнодушное «Оу» и пожимает плечами, ничуть не расстроенная таким поворотом событий. Уголки ее губ говорят: «как славно, что нам не стать родней».
«Как славно, что ты все еще стоишь передо мной, как истукан, хотя я-то уже спрыгнула со своей машины и – гляди! – уже собираюсь уходить». Обиднее всего оказалось то, что ей на самом деле не было даже интересно узнать мое имя, и я все катал на языке это угловатое «Кевин», не решаясь назваться. Мне бы очень хотелось, чтобы она запомнила меня, и назавтра выбежала на крыльцо, когда мы с парнями проходили бы мимо: поднялась бы на носочки, опираясь ладонями о перила террасы, и звонко позвала бы меня, выделяя в этой безобразно-шумной Своре.