Вообще, она оказывается удивительно легкой на подъем девчонкой – уж не знаю, сказывается Гленвудская скука, или ее желание проводить со мной как можно больше времени (при мысли об этом желудок завязывается мудреным узлом и падает куда-то вниз) – но ей как будто бы в самом деле интересно таскаться со Сворой по пыльным вечерним улицам, смеяться над тем, как забавно выныривают из воды утки в местной луже, называемой прудом, напротив городского общественного центра, или бесстрашно влезать на нагретую крышу кинотеатра, наблюдая за бесчисленными сценками, какими живет маленький город на краю Штатов.
В один из вечеров она даже в лицах озвучивает миниатюру «мистера Грэхема (преподавателя социологии, с обидной кличкой «Вазелин») принимают копы прямо на выходе из бара». Не за пьянство, как вы могли бы подумать – тогда бы в истории не было ничего примечательного. Все дело было в Мэлви Пайнс, вы ее знаете. Мэлви могла бы сидеть с нами на недостигаемой для полиции высоте кинотеатра, или заняться, наконец, летней домашкой, но она присылает свои обнаженные фотографии молодому преподу, обрывая его недолгую, но яркую карьеру в наполовину вымершем городишке. Настоящая американская трагедия.
Я понимаю, что с Кэтти что-то не так, когда она третий раз за неделю наведывается в аптеку, и выходит оттуда с такой растерянной мордашкой, что мне становится ее жаль, до тупого щемящего чувства в груди – если ей нужны были какие-то препараты, которых нет в нашем болоте, то здесь я был совершенно бессилен. Все, что нельзя было достать без рецепта, совершенно очевидно можно было найти у черных, занимавших восточную часть города в своем маленьком, на пять домов, гетто. А с ними у меня, понимаете... не ладилось.
— Дай-ка мне закурить, золотко, — только у нее хватало безрассудства называть меня не по имени, еще и напрочь игнорируя мое официальное «уличное» имя, хотя в пятерке простых букв «псина» не было ничего сложного.
— Тоска, — резюмирует она, вытряхивая через обкусанный и потрепанный по краям уголок сигаретной пачки себе на ладонь пару поломанных сигарет (и одну целую), да сухие крошки табака. Я успеваю даже обидеться, потому что всем известно, что я курю самые дорогие сигареты, потому что могу себе, мать вашу, это позволить. Лучше бы, конечно, откладывал деньги на что-то толковое, но на собственном удовольствии я экономить не привык. А отучаться, собственно, и не планировал.
Что означает это загадочное «тоска», с которым Кэтти избавляется от остатков сигарет, я узнаю только позднее вечером, когда она настойчиво тащит меня в гости, ставя в неловкое положение Третьего, только приготовившегося к приятному вечеру в компании дешевого бутылочного пива и поставленного на паузу сериальчика с мрачным посылом.
Нет, честно – я бы тоже был не в восторге, если бы ко мне через окно (а иначе никак было не обойти все семейство Максвеллов, занявших гостиную в немом ожидании восьмичасовых новостей) влезла двоюродная сестрица, а за ней следом, собравший все оконные косяки острыми локтями, я.
В виду своего неконтролируемого пьяного веселья, я вообще был не самым желанным гостем в половине домов Гленвуда – никто не знал, воткну я нож в дверь и попытаюсь вытащить его зубами, или влезу на стол, обнажая долговязое тело, или грохну о стену несколько бутылок подряд, имитируя девятикалиберные выстрелы. Все были в восторге от стихийного бедствия-Кевина, но никто не хотел, чтобы ураган проносился по их домам – перед родителями потом объясняться не хотелось даже самым отъявленным хулиганам.
[ 4 ]
Уолтера я заверял долгих двадцать минут, так и сидя на окне, ногами в сторону улицы – потому что этот засранец всеми силами пытался вытолкать меня прочь – что сегодня все пройдет мирно: «мужик, с нами же дама!», но и это не казалось Третьему достаточным аргументом. Кажется, ему вообще не очень нравилось то, что я прилип к Катарине верным щенком и ревниво ограждал ее даже от самого Уолта. Да что там говорить, у меня внутри было так, будто грудную клетку с ноги пытаются выбить, даже когда Кэтти заговаривала со скучающими за кассой продавцами – выносить то, что ее солнечное обаяние ласкает кого-то, кроме меня, было выше моих сил.
До какого-то момента у меня даже получалось держать ситуацию под контролем: Уолтер, заявивший, что не будет таскать пиво из общего холодильника, до которого нужно было еще пройти полосу препятствий, вынул из-под матраса плоскую походную фляжку, заверив, что в ней хороший, неразбавленный виски, а не какая-нибудь там моча вроде «Кентукки Таверн». Пить его полагалось маленькими глотками, прикладываясь к липнущему к губам горлышку не чаще раза в десять минут: я, конечно, отчаянно мухлевал, пряча под языком отдающий жестью алкоголь, чтобы не сглатывать сразу, движением кадыка выдавая, сколько я там отхлебнул. Но, как бы я ни старался, Третий надрался куда быстрее, став неугомонно-болтливым, и, как выяснилось, дьявольски остроумным.