– Приходи, приходи, приходи… – доносилось откуда-то неподалеку. – Ты будешь с нами, станешь частью нас, наполнишь город силой…
Голос звучал, как шелест, почти не здесь, а в другом мире, спрятанном где-то под землей. Поначалу казался далеким, но чем ближе раздавались шаги, тем отчетливее становилось перешептывание.
Стоило посмотреть, открыть глаза… но Ани не спешила. Было что-то спокойное в этом неведении.
– Смотри, – еле слышно сказал голос. Но был ли это шепот или порыв ветра?
Кладбище ожило. По узким, вьющимся вокруг могил тропам шла похоронная процессия. Все были в черном, кроме рыжего юноши в белой рубашке, прикрытой черным жилетом с красным узором. Фрак был небрежно наброшен на широкие плечи, в дрожащих руках он перебирал поля высокого цилиндра.
Белый – цвет принятия. Он, как губка посреди болота, притягивает к себе внимание и силу, служит маяком для уходящей на покой души. Так было принято, так чтили покойников, оставляя для них крошечную надежду в общем котле траура.
Аннетт старалась не смотреть на то, как несли гроб. Не могла. Она, как и белая одежда, впитывала переживания присутствующих, сочувствовала и долго приходила в себя. Даже сейчас, будучи немым свидетелем, Ани задерживала дыхание, изучая величественные семейные склепы.
Искусная лепка, резьба по мрамору, острые шпили и мягкие, совсем как живые, скульптуры. Дождь, ледяной ветер и время оставили свои отпечатки на памятниках, посвященных мертвым. Гладкие поверхности покрыли первые трещины, они заросли мхом, а зеленая плесень расползлась пятнами, создавая иллюзию тени в и без того мрачном месте.
Завораживающе красиво и до боли печально. За каждым лоскутом земли скрывалась чья-то ушедшая жизнь.
Ани отвлеклась от процессии и задумчиво скользила взглядом по мраморным плитам, каменным изваяниям и плотно застроенным склепам. Они создавали свой, мертвый, город. Красивый, темный и пропитанный смесью совершенно разных эмоций, от скорби до надежды, ибо близкие всегда в тебя верят, даже если находятся по ту, уже не стираемую сторону.
Шепот, разговоры, притворные всхлипы и искренние слезы. Все слилось, превратилось в гул. Именно он вернул внимание Аннетт, и она наконец-то присмотрелась к гостям. На кладбище все гости, кто не собирается оставаться надолго.
Рыжий парень стоял у самого края могилы. Он не шевелился, по его веснушчатому лицу не катились соленые капли, но все читалось в глазах – огонек, привычно пляшущий у тех, кто хочет жить, угасал. И с каждым словом прощания, озвученным мужчиной слева, горе сковывало металлическими тисками: ни разорвать, ни вырваться.
– Это все потому, что душа еще не ушла, – тихо шептала светловолосая женщина, пряча свое лицо под черной вуалью.
Она обращалась к… Тодору.
Аннетт словно ледяной водой окатили. Не видение, не иллюзия – ей показывали прошлое. Догадка подтвердилась, как только показался ее отец.
На нем были туфли с узким носком, длинные черные брюки с темно-серыми лампасами, украшенными крупными гладкими пуговицами по всей длине; темно-бордовая рубашка, подобранная в тон трости и видневшаяся из-под черного жилета с небрежно повязанным траурным галстуком. Поверх всего был строгий, сшитый по фигуре, короткий фрак с длинными полами.
Тодор, как принято в том времени, стоял чуть поодаль от всех, задумчиво наблюдая за происходящим в тени ветвистого дерева. Холодный, строгий, замкнутый. В угольно-черных глазах – ни единой эмоции. Он следил, явно желая уловить какую-то едва заметную, но очень важную деталь.
– Вы слышите? Душа еще не ушла, а я уже вижу на лицах безразличие, слышу разговоры об обыденных проблемах, – возмущенно продолжила женщина.
– И не уйдет пока, еще немного времени на прощание сына с матерью, и потом она присоединится к городу, – холодно отозвался Тодор. – Закройте глаза и, может, кроме разговоров живых, поймете, что шепчут мертвые, как передают свои слова через скрип деревьев и шум ветвей.
Тодор не улыбнулся – показал клыки и перевел взгляд на незнакомку, мешавшую ему выполнить свои обязанности.
Женщина отшатнулась, прижала руки к груди, открыла рот, но не произнесла ни слова. То ли поняла, с кем говорит, то ли испугалась. Как бы там ни было, ее и след простыл. Навязчивая болтовня исчезла, а вместе с ней – и лишние эмоции. Плата была не в них, а в магии. Ни к чему копить то, что никому не нужно.
Рыжий юноша бросил первую горсть земли, сделал шаг назад и снова замер. В его простых, казалось бы, бесчувственных жестах Аннетт отчетливо видела боль. Он прощался. Молча. Без слов. Искренне.