Много позже, переодевшись с помощью всхлипывающей Полетт в простую, но сухую одежду, Нина подошла к костру. Керу сидел, уставившись в пламя, и даже не повернул головы при её приближении. Она постояла, не решаясь нарушить его молчание, и робко примостилась на камне рядом.
— Керу… — начала она, но голос дрогнул и сорвался.
Мужчина медленно повернулся. И взгляд его был не тем, что прежде — не преданным, не тревожным, не даже злым. Он был тяжёлым. Мрачным, как глубокая ночь над морем, и полным такой немой, обжигающей укоризны, что слова застряли у неё в горле комом. Нина опустила глаза и сжалась, готовясь услышать всё, что угодно, — крик, обвинения, холодное отчуждение.
Но он молча стянул с себя свою тяжёлую куртку, пропахшую дымом, потом и морем, и набросил ей на плечи. Движение было грубоватым, почти небрежным, но в нём угадывалась привычка, отточенная годами, — защищать, согревать, укрывать.
Нина растерялась ещё больше, не зная, как теперь себя вести. Благодарить? Оправдываться? Молчать?
Керу не глядя на неё, подбросил в костёр несколько сухих веток. Искры взметнулись в темноту.
-Я родился там, где степь, сливается с небом — начал он тихо, голос его звучал глухо, будто из далёкого прошлого, —и по ночам, костров горит больше, чем звезд. Там нет времени. Нет «было» или «будет». Есть только «сейчас». Хорошо, если есть еда. Хорошо, если нет дождя. Хорошо, если нашли удобную стоянку. Плохо если охота была неудачной. Плохо, если вдалеке видишь чужие костры. Жизнь была простой. Понятной. И счастливой — по-своему.
Он замолчал, разглядывая языки пламени.
— Ты не мучаешься мыслями, правильно ли поступил. А зачем? Уже сделано. Ушло. Зачем тревожиться, если ничего не изменить? Если есть только здесь и сейчас. А потом пришли воины Красного эйра. Окружили стоянку. И вырезали… вырезали почти всех. Те, кто остался, — он горько усмехнулся, — те потом жалели, что не легли вместе с другими. Нас с Фабианом привезли сюда. Заперли в клетке, как зверей. И я только гадал — на шахты нас отправят подыхать или на арену, на потеху.
Костёр затрещал, осыпая искрами. Керу наконец посмотрел на неё. В его медовых глазах отражалось пламя, но самого тепла в них не было.
— А потом пришла она. Маленькая сердитая девчонка с глазами злой кошки. Она даже не посмотрела на нас. Просто села рядом с клеткой, в которой мы сидели, прижавшись своей худенькой спиной к решетке и говорила. Даже не со мной, наверное, просто ей нужно было выговориться, а рядом никого, кто бы выслушал не было. Скорее всего так.
Говорила о страхе. О том, как тяжело быть той, кем хочет видеть её отец. Об одиночестве. О том, как много от неё ждут и как она боится не оправдать. И хотя она была по другую сторону решетки, я понимал ее. И в то же время не понимал. Она говорила о том, что любит отца и ненавидит его же. Как хочет угодить ему и как не хочет делать то, что ему хочется.
Потом она встала. Посмотрела на меня большими зелеными глазами. Такими серьезными и взрослыми. И ушла. А я злился на себя за то, что не убил ее, когда была возможность. А на следующий день она пришла вновь. И на следующий тоже. Ее я тоже ненавидел. Но она приходила и сидела рядом. И говорила. А я сидел, слушал и ненавидел. А потом, я не знаю когда именно, но я стал ждать ее, чтобы она пришла, села, говорила, а я бы ее ненавидел. Я мог бы убить ее, просто протянув руку, и спросил ее однажды, понимает ли она это.
Он повернулся к Нине всем корпусом, и в его глазах было что-то невыносимо острое.
— А она засмеялась. Такая лёгкая, звонкая. И сказала: «Ну так убей. Рано или поздно умирают все. Почему бы не сейчас?»
Слабая, робкая надежда, что гнев его сменился на милость, угасла, не успев разгореться. Керу взял ветку, сломал её пополам с сухим щелчком и бросил в костёр.
— А потом, — продолжил он тем же ровным, безжизненным тоном, — когда нашу судьбу решили и я был готов принять её, Лайса пришла снова. С мечом. Он был таким тяжёлым для её тонюсеньких рук, что она едва отрывала его от земли. Но в её глазах горела решимость. Она молча встала между нашей клеткой и палачом. И стояла. Пока тот не ушёл. Когда нас оставили в покое, она подошла и опять села рядом с клеткой и вновь начала говорить.
Керу устало провёл ладонями по лицу, стирая с него усталость и пепел, и повернулся к Нине. Его глаза в свете костра были пустыми, как выжженная степь.
— Не могу сказать, когда это изменилось. Она была хозяйкой. От её слова зависела наша жизнь. Я терпеливо ждал, когда брат окрепнет, чтобы можно было сбежать. А потом однажды понял, что бежать не хочу. Только не от неё. От той, что по ночам ревела у меня на плече, потому что ей было плохо, больно, страшно. Она засыпала у меня на руках, и я нес ее спящую в ее покои, а потом всю ночь смотрел на нее и пытался разгадать. Но каждый раз, когда думал, что понял, опять оказывалось что я ошибся и ничего я про нее не знаю. Я не мог оставить ее одну. Не мог предать. Ей нужен был хоть кто-то, кто поймёт.