Фаттель требовал от нее быть сильной, жесткой, быть уверенной. И она старалась изо всех сил быть такой, какой хотел он. Чтобы заслужить его внимание, его похвалу. Училась не показывать слез, когда больно, улыбаться, когда плохо, быть сильной, когда страшно. Я был рядом с нею, когда отец впервые заставил ее убить. Был, когда впервые она убила уже потому, что так захотела. Был рядом все время, пока она шаг за шагом ломала себя в угоду отцу, чтобы он хотя бы лениво потрепал ее по голове и сказал, что гордится ею. Чтобы стать той, какой он хотел ее видеть. А в итоге он с легкостью продал ее похотливому старому козлу с Зеленого лепестка.
Голос его сорвался на горькой ноте и он замолчал, сжимая и разжимая кулаки. Искры от костра взлетали в чёрное небо, как его несбывшиеся клятвы.
— Лайса не всегда права. Чаще — неправа. Она жестока, капризна, вспыльчива. Но для меня она — всё та же девчонка, что ревела у меня на плече. Я помню все клятвы. Данные не ей. Себе. Что я всегда буду рядом. Что она больше никогда не будет одна.
Помолчал еще и встав, не оглядываясь бросил через плечо.
-Вам бы отдохнуть, госпожа. Идите, подремлите немного. Завтра тяжелый день.
Нина закрыла глаза. Ночная прохлада, пробивавшаяся сквозь толстый мех его куртки, вдруг показалась ледяной. Она закуталась в неё глубже, но холод шёл изнутри.
Она думала о Керу и Лайсе. Об этой долгой, мучительной привязанности, выросшей из ненависти и одиночества. О клятвах, данных не ей. О человеке, который видел ту, настоящую Лайсу — слабую, испуганную, мятущуюся — и выбрал остаться с ней навсегда.
А она — Нина — украла у него всё. Не нарочно. Но украла. Его смысл. Его клятву. Его девчонку, что ревела у него на плече.
Она сидела, прижав колени к груди, и смотрела, как догорает костёр. Было не просто тяжело и страшно. Было невыносимо. Потому что теперь она понимала — для Керу она навсегда останется чужим существом, занявшим место самой главной женщины в его жизни. И с этим ничего нельзя было поделать.
Глава 8.3
Огонь потрескивал уютно. Тепло наконец-то проникло в закоченевшие кости, потянув за собой тяжелую, сладкую дремоту. Веки налились свинцом. Безопасно. Страшно было подумать, что могло бы случиться, если бы не…
Ларт.
Нина вздрогнула, будто её окатили ледяной водой. Щёки запылали — уже не от жара костра, а от внезапного, жгучего стыда. Она сидит здесь, закутанная в теплую шкуру, с полным желудком, а он? Где он?
Она скользнула взглядом по лагерю. Гвардейцы и матросы сидели небольшими группками, тихо переговариваясь. Полетт и другая горничная притулились под наскоро сооружённым навесом из парусины, наброшенной на сведённые верхушками молодые ёлочки и, прижавшись друг к другу, дремали. Нина привстала с тревогой оглядывая погружающийся в сумрак лагерь. Не сразу заметила чуть поодаль скрючившуюся у дерева фигуру. Помедлила. Стоит ли? Но стало стыдно. Этот… этот раб. Демон. Не-человек. Он отчаянно защищал её. Если бы не он, её тело сейчас разрывали бы на куски те самые мохнатые твари. Она встала. Решительно, не глядя по сторонам, направилась к одинокой фигуре.
Но вся ее решимость иссякла, стоило ей приблизиться к рабу. Он сидел, привалившись к стволу дерева, обхватив себя за плечи. Тепло костра сюда не доходило. Чего уж там, и света-то почти не достигало. Колючий мрак и холод сырой земли. Ларт, какое-то время пытался не замечать ее. Потом смирившись, тяжело вздохнул и поднял глаза. Молча. Обреченно. Холодно. Нина присела рядом на корточки и сорвав пучок травы, затеребила его в руках. И что теперь она должна сказать? Спасибо, что спас? Пойдем к костру? Все слова застревали в горле, ненужные и фальшивые.
Внезапно вокруг стало светлее — рывками, неровными шагами, приближался факел. Нина не удивилась, различив в его колеблющемся свете две знакомые фигуры.
— Госпожа, — голос Фабиана прозвучал сладковато-ядовито. — А я почему-то был уверен, что найду вас именно здесь. Не находите, что это… странное совпадение?
— Фабиан, — Нина едва сдержала гримасу отвращения, заставляя себя подняться во весь рост.
Рядом с рыжим исполином, как тень, маячил Горий. Этот слепой, щенячий восторг мальчишки перед своим кумиром вызывал у неё тошноту.
— Я пришёл удостовериться, что с вами всё в порядке, — продолжал Фабиан с театральной заботой, от которой кровь стыла в жилах.