— Ладно, — шепчет Марк мне на ухо. — Они как будто на секунду раньше живут.
— Пусть живут, — отвечаю. — Лишь бы с нами.
К четырём у нас — готовые куплет и припев, бридж на девяносто процентов, и та самая «тень» Марлен, которая держит эмоцию. Мы не гонимся за количеством. Срезаем только нужное.
— Перерыв десять, — говорит Артур. Вид у него — усталый и довольный. Не восторг, не эйфория — профессиональная радость, когда всё встаёт в пазы.
На кухне Джон откусывает батончик и, жмурясь, говорит:
— Если бы мне сказали, что так можно за день, я бы поспорил.
— А теперь — не спорь, — Марк хлопает его по плечу.
Франк наливает воду, замечает, что стакан у Ларри стоит ближе к краю, чем нужно, и двигает его на ладонь внутрь. Жест — почти незаметный. Ларри даже не смотрит, но больше никто не задевает локтем.
Возвращаемся к пульту. Слушаем целиком. Песня звучит иначе, чем в моей голове неделю назад. Лучше. Я не хочу её «под себя подтянуть» — хочу отступить на полшага и дать ей быть такой, какой она стала здесь, с ними.
— На сегодня хватит, — говорю, когда ощущение «ещё дубль» окончательно уходит. — Мы сделали своё. Завтра — доработки.
Сессия сохраняется, Ларри ставит бэкапы на внешний диск. Мы не суетимся, не бегаем «в последний шанс». В комнате отдыха кто-то смеётся; Марлен, проходя мимо, кладёт ладонь на спинку кресла Джона — на долю секунды, просто «я здесь». Он кивает.
Артур на выходе задерживается рядом со мной:
— Без комментариев, — говорит. — Всё и так ясно.
— Угу, — отвечаю. Внутри нет уже прежней настороженности. Есть странная смесь уважения и… осторожной благодарности к загадке. Я перестаю пытаться её разобрать — начинаю с ней работать.
На улице вечер ещё тёплый. Мы расходимся короткими маршрутами. Я иду пешком до угла, дышу и думаю о простом: у нас есть голоса. У нас есть песни. У нас есть команда, которая слышит друг друга. Остальное — придёт, когда должно.
Телефон вибрирует один раз — от Джона:
Бро, это был день. Спасибо.
Я набираю ответ:
Спасибо тебе. Завтра в час.
И убираю телефон. Сегодня никаких лишних кругов. Сегодня — тишина, в которой музыка сама собирается в форме.
Глава 16: Travolti da un coro
Диана
Неделя вошла в дом как фронт: сухие письма юристов, звонки «через десять минут на связи», цифры в отчётах, от которых пальцы становятся холодными. Я научилась не пугаться — просто делала вдох.
Утро — на коврике. Дыхание, собранные плечи, статика, несколько кругов Сурьи. Потом зал: тридцать пять минут железа без фанатизма — не ради кубиков, ради ясной головы. Душ. Белая рубашка. Встречи.
— У «Люмен» претензия, — докладывает Лиам на экране, аккуратно, без драматургии. — Тянут на «ущерб имиджу» и «срыв сроков», но письмо сырое. Ответ подготовил.
— Отправляй, — говорю. — По пресс-сливам пока молчим. Рынок должен устать от них сам.
София слушает, кивает. Вечером сидим на террасе, молчим над травяным чаем. Она вдруг говорит тихо, будто в пустоту:
— Я три года жила с человеком, который всегда был «потом». Потом выходные, потом отпуск, потом «пора поговорить». В итоговом письме он написал: «Мне нечего было делать рядом с твоим календарём». — Пауза. — И ведь он прав.
Мы смотрим на огни города. Я долго не отвечаю:
— У меня такой же роман. С контролем.
Она усмехается, но в глазах — тепло. Мы не утешаем друг друга. Просто сидим рядом. Этого хватает.
Днём — «окопы». Один модный блог выдаёт заголовок с вопросительным знаком: «Империя Дианы трещит?» Я читаю, не мигая. Закрываю. Ручкой на стеклянной стене с планом пишу маркером: FADE — 60/90. Шаги, не слова.
В паузах — краски. Я вытаскиваю старый скетчбук из университетской коробки — бумаги пахнут пылью и лимоном. На одной из страниц — оно: чёрное платье из сна, вырисованное давно, рука ещё помнит поворот складки у бедра. Под рисунком мелькнула дата и два слова, выведенные её же рукой: «для настоящего». Я не помнила, когда подписала. Но теперь понимала — что. Спасибо, вселенная. Не придумано вчера. Это возвращается.
К вечеру четверга тело перестаёт дрожать внутри. Силы — не в кураже, в ритуалах. Я хожу на рынок — свежий базилик, лимоны, хорошее масло. Учусь не включать автопилот, когда рука тянется к шампанскому: вместо него — моё редкое безалкогольное шабли из Парижа. Ритуал остаётся, алкоголь — нет.
В пятницу один звонок отменяется в последнюю минуту. В расписании — пустой квадрат. Брешь в обороне. Воздух.
— Домой, — говорю Софи. — Без героизма.
— Я рядом, — отвечает она. — Вечером напишу.
Я еду в Бель-Эйр и впервые за долгое время не дохожу до спальни. Иду на кухню. Шкафы дышат кедром. Плитка прохладная. Включаю тихий плейлист без слов. Достаю тяжёлую чугунную сковороду.