Или всё-таки в гостях? У соседа? Повод, да. Конец осени, предзимний холод, заброшенный дом... Ладно, мне до жути любопытно. И очень нужно. Сложный случай — это всегда изобретение и почти всегда редкие материалы, и во мне всё кипело в предвкушении интереснейшей работы. Всего-то три изобретения надо. Ну ни о чём же.
С одной поправкой: изобретения должны быть либо полезными большинству людей, либо жизненно важными. Не то хоть заизобретайся, так и просидишь всю жизнь в подмастерьях. Или плати деньги. Много. Очень. Бесплатно ремеслу учат только у своих родичей или по доброте душевной. И то — перспективных, но всё равно детей.
«Много» у меня не было. «Очень» — тем более. Как и родичей. А искать душевную доброту в расчётливых ремесленниках, которым даром не нужны умные соперники, глупо.
Возьмём другим.
А в смотрительство — нет, ни ногой. Служить же придётся — минимум пять лет. А я пропитана Небытием с рождения. Даже эти пять лет могут стоить мне разума. Спасибо, обойдусь.
Я заглянула в спальный коридор, оставила на стенах прогревающие наговоры и отправилась в кухонный. Вслушивалась в свои шаги, в писк Горюши — и меня накрывало запоздалым и лютым ощущением пустоты.
Дом не просто вымер — он умер. Погиб от одиночества, когда его все бросили. Здесь же всегда жило так много людей... Семьи, которым родители давали кров, знания и работу; дети, которых забирали из приютов или с улиц — и которым тоже давали кров, знания, а после работу; бесконечные родительские друзья, надолго оседающие у нас целыми семьями... В мастерских всех этажей кипела работа, в библиотеках учились старшие дети, по коридорам и саду носилась малышня... Две-три пустующие спальни — редкость, даже комнаты кухонных коридоров служили гостевыми спальнями. И дом жил — вмешивался в рабочие разговоры взрослых, смеялся вместе с детьми, убаюкивал самых маленьких...
Часть обитателей разбежалась, когда узнала о безумии мамы, — и правильно, в общем-то, сделала: до «ловца» мама была опасна. Она впадала в ярость и рвалась карать «нечестивцев». Единственный человек, которому мама не могла навредить, — это я, кровная родственница. Естественно, нам пришлось уехать. Одно убийство «нечестивца» — и всё, маму отправили бы на казнь как особо опасную чудесницу. Но я верила, что смогу ей помочь, — и я смогла. А остальные наши постояльцы разбежались, видимо, из-за отца и его странных разорительных проектов. Или по иным причинам.
Сейчас дом напоминал древнее, давно сметённое бурей дерево — огромный ссохшийся остов зиял пустыми дуплами, отовсюду сыпались грязь и труха, и ни одной живой души поблизости... Удастся ли вдохнуть в него жизнь? Не знаю. Для начала дом нужно отбить у Управы.
Проходя по коридорам, я изучала все комнаты и везде встречала до слёз знакомую обстановку — каждая вещь на своём месте. В какие бы долги отец ни влез, он ничего не тронул — ни одного стула. И даже три дальние кухни по-прежнему оставались переоборудованными под спальни — как тогда, когда мама ещё служила в храме, а дом гудел от нашего многоголосья.
Ношт, разревелась всё-таки, хотя казалось, меня уже давно ничем не пронять... И так жалко... Маму, дом, разом лишившихся крова и дела работников, деток... Только себя мне никогда не было жаль. Я бы снова сделала тот же выбор — и снова выбрала бы спасти близкого человека.
На кухню я шла, сердито шмыгая носом. Заглянула в уже заполненную огоньками и жутко грязную обеденную, хмуро посмотрела на длинный стол в центре и несколько небольших круглых столиков по углам, снова едва не пустила слезу и быстро попятилась, закрыла проём шторой. Горюша сложил свои находки на кухне — в ближней к основному коридору комнате, где только готовили и перекусывали, — вот туда и идём.
Змей уже ждал меня в кухонном дверном проёме, возбуждённо шелестя плавниками. Я наложила на стены быстрые утепляющие наговоры, шагнула на кухню и замерла. Длинный и узкий разделочный стол, стоящий посреди кухни, от края до края заполняли сундуки, мешочки, папки и свёртки. И едва умещались, сложенные горками. Высокими.
Вот это да...
— Горюш... — я запнулась. Отец всегда был заначливым, но чтобы настолько... — Где твоя доля добычи?
Питомец с писком нырнул в мешки. Отчётливо зазвенело, и змей вынырнул с золотой монетой в пасти. И состроил глазки: ну можно, можно?.. А раз я всегда отдавала ему самое насыщенное силой...
— Бери, — разрешила я севшим голосом, понимая, что монета там не одна. Золотая — не одна. — Сколько лет этому тайнику?
Горюшка заглотил монету, сыто икнул и закружился. Синие полосы сложились в цифру — двенадцать.