Паутина явственно дрогнула, но позиций не сдала. Напротив, она тоже вспучилась пузырями и завоняла ещё отвратнее. И сама виновата. Я прошептала наговор, снимая печать с горлышка, и второй, усиливающий действие. И щедро плеснула жидкость на полотно.
Никогда прежде не видела, чтобы паутина так быстро сворачивалась и шустро удирала. Словно сотни рук сорвали с потолка пыльное полотно и моментально скатали его в рулон. Который тут же истончился и исчез за дальней дверью, ведущей на лестницу. Оглушительно хлопнуло. А жидкость повисла в воздухе, разочарованно суча чёрными щупальцами.
— Обратно, — и я шепнула наговор.
Жидкость вернулась в склянку. Я запечатала её, сунула в карман плаща и торжественно сообщила:
— Опасности больше нет. Выходи, мой герой.
Горю ша с воинственным писком вылетел из кармана и сразу же спрятался за меня.
Я вздохнула. Эта жертва ремесленных опытов — на самом деле огромный, больше моего дома, глубоководный морской змей. Но один (ныне казнённый за дела неправедные) ремесленник заполучил яйцо, вывел малютку-змея и сложными наговорамизапретил ему развиваться по природе. И Горю шка навеки застыл в форме тощего и мелкого, длиной с три мои ладони, змея с двумя парами недоразвитых плавников, которые он наловчился использовать как крылья. Хотя по природе же глубоководные змеи не летают. Всё, что в нём осталось природного, — это сообразительность, способность к чудотворчеству и умение сливаться с обстановкой, меняя расцветку.
Сейчас Горюша, как всегда от страха, был прозрачным. Он нашёлся в одном из сундуков того самого ремесленника, которые задёшево распродавала его семья, — и которые я купила ради материалов. Зме я следовало уничтожить, но благодаря маминым связям с храмами Небытия мне удалось сохранить Горюшку как питомца. Очень уж он хотел жить — даже таким недоразвитым. А я после смерти мамы рехнулась бы в одиночестве.
— Смелее, мой хороший, — подбодрила я, оглядываясь. — Это твой новый дом.
Горюша невнятно пискнул и спрятался в складках моего капюшона. Ладно, освоится.
Я открыла входную дверь настежь, проветривая коридор, затащила сумки и с пристрастием осмотрелась. Удивительно, но всё на своих местах. Даже старинные и дорогие светильники-шары, свисающие с потолка. Даже кресла и столики для заказчиков.
Сумрачный коридор-прихожая — длинный, широкий. Четыре арочных проёма, ведущих в поперечные коридоры-рукава: слева — кухонный (кухня, обеденная, дверь в подвал, кладовки и не только) и гостевой (пять спален и ванные), справа — мастерской коридор и библиотечный. Два грязнейших окна по бокам от двери — почему-то с отдёрнутыми пыльными шторами. Угловые шкафы для верхней одежды. Угловые пыльные кресла с остатками паутины у дальней стены. Двустворчатая дверь напротив входной, закрывающая лестницу наверх. Грязный ковёр.
Первым делом я повернулась к окнам. Почему шторы не задёрнуты? А цветы на подоконнике... живые. Вялые и тоже пыльные, нуждающиеся в пересадке и обрезке, но живые! За домом что, кто-то следил? Отец снял защиту, чтобы некий чужак поливал цветы? Ну не чушь ли?
А книги? Многовековое наследие моей семьи — пять комнат архивов, дневников и справочников только на первом этаже! Вот за чем точно нужен уход. Я повернулась и рванула в библиотечный коридор. Пять арочных проёмов с одной стороны — книгохранилища, три двери с другой — кладовки-подсобки и ванная комната. Воздух в проёмах колыхался и рябил от многочисленных наговоров — против пыли, сырости, паутины и прочего. Меня отпустило, но буквально на минуту.
Так рябятсвежие наговоры. Которым едва ли месяц.
Я заглянула в первую же комнату и выдохнула. Порядок. Книги на своих местах — целые и невредимые. Пыль, конечно, прокралась — лежала на столах, полках и сундуках, пачкала пёстрый ковёр, — но это мелочь. Главное — тепло, сухо. А тёмные шторы снова приоткрыты — и в щели приветственно просовывают зелёные лапки живые растения. И огромное дерево в углу по-осеннему пожелтело, но в остальном чувствовало себя отлично.
Третий важнейший момент — силовой кристалл. Я торопливо покинула библиотечный коридор и свернула в мастерской. Здесь тоже пять комнат-мастерских (средняя — моя, но терпение, рано), ванная и кладовки. Одну из них я открыла — и сразу зажмурилась. Кристалл, похожий на древнее сучковатое дерево — разветвлённая крона до потолка, сети оплетающих пол корней, — сиял мертвенно-серым.
Ярко сиял. Будто его всё тот же месяц назад под завязку насытили огоньками силы. И даже не все кристалл смог поглотить — вереницы огоньков прыгали по веткам, кружили у мощного ствола.