Несколько раз она жаловалась сыну на свои недуги и убеждала его жениться. Но Тоне только пожимал плечами и уходил по своим делам.
Но вот однажды мать почувствовала, что силы ее иссякли. Она стояла у очага, и вдруг голова у нее так закружилась, что ей пришлось три раза ложиться, прежде чем она кончила мять картошку в чугуне. Она решила серьезно поговорить с сыном. Вечером, когда стемнело и на столе дымилась похлебка, мать подала голос из запечка:
— Знаешь, сколько тебе лет, Тоне?
Сын, прищурившись, посмотрел на огонь в лампе, коптившей на лежанке, и медленно проговорил:
— По-моему, сорок наберется.
— Сорок два. Когда ты появился на свет, мне было двадцать шесть. Вот и посчитай!
Тоне посмотрел на свои пальцы, потом на потолок и несколько минут соображал.
— А вы старая, мама.
— Это ты видишь, а насчет всего остального ты и глух и слеп.
Последовало долгое молчание.
— А чего бы вы хотели? — наконец спросил он.
— Чертенка себе купи!
Тоне сначала удивился, а потом вспомнил старинную сказку о крестьянине с хутора, который, стараясь уберечь сына от девушек, говорил, что они чертенята, но так и не смог заглушить в нем голоса природы. Воспоминание вызвало на лице Тоне мимолетную улыбку.
— Но вы же еще хорошо себя чувствуете, мама.
— Ничего не хорошо. Придет день, когда я упаду и ты меня уже мертвую с пола подымешь. И тогда хочешь не хочешь придется тебе жениться.
— А кого мне взять?
Он был немного сердит на мать за то, что она взваливает на него лишние хлопоты и заботы.
— Уж жену-то ты должен сам себе выбрать. Не та, так другая за тебя пойдет. Оглядись маленько! Мы на отшибе живем, а вот же отцу-покойнику это не помешало.
— Ему хорошо было. Кабы мне найти такую, какой вы были…
— Не говори глупости! — прервала его мать. — Если бы тебя кто слышал, на смех бы поднял. Не хочешь на деревне искать — так у Ограйничара три девки на выданье, к ним загляни.
— Ладно, ладно, — пробурчал сын.
Так он и замял дело, а потом и думать о нем забыл. Двадцать лет назад молодая кровь в нем кипела, даже после того случая, из-за которого он перестал ходить на деревню. А теперь он был как стоячая вода в заводи.
Мать вскоре поняла, что слова ее пропали впустую. Сын удивлял ее, но о его женитьбе она уж и не заговаривала и думала только о приближающейся смерти. С трудом добралась до церкви и исповедалась. Вернувшись, она зашла в хлев, прислонилась к яслям и потеряла сознание.
Тоне нашел ее лежащей в хлеву на подстилке, перенес в дом, уложил в постель и заварил ей ромашки. Она попила, но встать так и не смогла.
Тогда Тоне впервые понял, как он одинок. Двойная работа свалилась на него. Он и стряпал, и бегал в хлев, и заглядывал то и дело к матери, которая лежала бледная и изможденная, вытянув руки поверх одеяла. Долгим, озабоченным взглядом она следила за сыном, у которого с лица катился пот.
— Может, сходить за священником?
— Я уже исповедалась.
После этого они молчали до вечера.
— Позови какую-нибудь женщину! — попросила мать, когда стемнело.
— Да вам полегчает, — сказал Тоне и вышел из дому.
Он остановился на верху холма, не зная, куда пойти.
Мать между тем забылась беспокойным сном. Когда она в полночь проснулась, сын сидел у печи, опустив лицо в ладони. Так он дремал и думал.
— Ты не спишь? — еле слышно спросила мать.
Тоне поднял голову.
— Нет, — сказал он и подошел к постели. — Может, вам чего нужно?
Она уже не могла ответить и сделала рукой знак, чтобы он молчал. В груди у нее свистело, дыхание поминутно перехватывало.
— Вам хуже?
Мать не ответила.
— Согреть вам чаю?
Ему показалось, что мать кивнула. Потом она снова сделала рукой знак, чтобы он замолчал, точно ее мучили вопросы, на которые у нее не было сил ответить.
Тоне взял лампу и вышел в сени. Он раздул тлевшие в очаге угли, чтобы встряхнуться и отогнать сон. Повсюду лежал густой мрак. В небе мигнула и угасла звезда, в ночной тишине слышалось отдаленное журчание воды, в лесу пролаяла лисица. Тоне запер дверь на засов и вернулся к очагу. Его собственная тень, протянувшаяся по стене до самого потолка, испугала его.
Когда он подошел к постели матери, держа в одной руке лампу, а в другой чашку дымящегося чая, он испугался так, что вздрогнул всем телом. Мать лежала тихая-тихая, такой тихой он еще никогда ее не видел. Грудь ее больше не поднималась, из горла не вырывался хрип, глаза были полузакрыты, словно смотрели из другой жизни.
Тоне поставил лампу и чашку на сундук и склонился к лицу матери. Да, она была мертва.