— Почему не приходишь? — спросила Милка.
— А я у вас ничего не забыл.
Один вид ее вмиг рассеял все его сомнения. Он не верил собственным глазам, что видит Милку не во сне, а наяву.
Милка сидела на бревне и без умолку болтала. Петер несколько раз порывался сказать ей, почему избегает встреч, но что-то мешало ему.
«Предлагает себя», — подумал парень и тут же подавил эту мысль, целиком отдавшись чарам, которые излучали ее слова и тело.
— Придешь? — спросила она.
Петер ощутил сладость поражения; он испытывал бы блаженство, даже если бы она его била.
— Приду, — пообещал он.
Ни в этот, ни в следующий вечер Петер не пошел к Кошану. На третий день он незаметно улизнул из дому, но отлучка его длилась не больше часа. На четвертую ночь он вернулся под утро, но не от дома Кошана, а с противоположной стороны.
Отец стоял на пороге.
— Далеко ходил? — сказал он.
— Далеко, — ответил сын, не глядя.
В начале марта, когда первые косые лучи солнца уже пробились к дому Продара, солдаты ушли и от Кошанов. Другие не пришли. Они оставили за собой истоптанную землю, валявшиеся повсюду консервные банки, забытую кем-то каску.
Люди вздохнули с облегчением и попытались зажить прежней жизнью. Несколько дней их не покидало чувство, будто часы в доме остановились; было одиноко, еще более одиноко, чем до прихода солдат.
Нищенка после долгого перерыва опять пошла с сумой.
— А Кошанова Милка слезы лила по солдатам, — бросила она, проходя мимо Продара и его сына.
Продар многозначительно повел глазами, Петер до крови закусил губу.
Вечером Петер снова был у Кошанов и поздно ночью кружным путем вернулся домой. Дверь была открыта, он влез на печь. Вид у него был мрачный, нещадно билось сердце. Он проспал до полудня.
Душевное смятение доставляло ему жестокие страдания. Все ему теперь виделось в другом свете. На него напало странное ослепление. Эта женщина вольна была делать с ним что угодно.
— Ты и вправду плакала? — спросил он Милку.
— Правда, — простонала она. — Из-за тебя плакала. А ты думаешь о чем-то другом… Обманываешь меня…
Петер обнял ее, стараясь успокоить, но Милка становилась все безутешнее. Прошло немало времени, пока на нее подействовали его ласки и уговоры, — от первых сумерек до полуночи, от первого объятия до того исступленного самозабвения, когда человек теряет контроль над собой.
Был уже полдень, когда Петер проснулся и, точно ужаленный, спрыгнул на пол. В груди его клокотали вопросы, на которые он тщетно искал ответа; они стегали его бичом, не давая минуты передышки.
Петер забивал возле поленницы кол; погруженный в думы, он не заметил, что кол уже уперся в скалу, и все колотил и колотил, пока кол не разлетелся в щепы…
Под вечер, возвращаясь с работы, в конце поля, у самого мостика, он увидел в кустах Милку.
Добрая половина терзавших его сомнений вмиг была забыта. Петер подошел к ней.
— Что ты здесь делаешь?
— Уж и подождать тебя нельзя?
Выражение лица ее было необычным.
— Можно, — холодно ответил Петер.
— Отец дома?
— Зачем он тебе?
Петеру не понравилось, что девушка спрашивает об отце.
— Я знаю, — она смотрела на него в упор, — что он видеть меня не может. И не по своей воле ты сказал, что больше не придешь.
— По своей.
— Раньше надо было говорить, теперь поздно.
— Могу и сейчас, — бросил он с досадой. Воспоминание о прошлой ночи жгло огнем.
— Сейчас? После вчерашнего? Что никогда больше не придешь? Что знать меня больше не хочешь?
И на Петера градом посыпались заранее приготовленные неприязненные и злые, но вместе с тем справедливые слова. Смущенный и приниженный, он застонал, готовый выполнить любое ее желание.
Петер с Милкой не заметили, как от дома тихо отделилась тень. Перед ними стоял Продар, в темноте он был похож на тень прибрежной ивы.
— Вы что тут делаете? — спросил он.
Парень с девушкой оторопели от изумления. В самую решительную минуту между ними встал посторонний, не дав сказать последнего слова. Милка повернула искаженное лицо к Петеру.
Петер смотрел на отца невидящими глазами. Продар был неподвижен, страшен в своем безмолвии, весь окутан тайной.
— Честные люди приходят в дом, — сказал Продар, обращаясь к девушке, — для тебя же нет места ни в нашем доме, ни здесь.
Милка в смущении молчала.
— Найдется и для меня место! — вдруг крикнула она, метнув взгляд на онемевшего Петера.