— В моем доме нет!
— Найдется!
— Только не для тебя! — во всю мочь завопил старик.
— Для меня!
Милка уже стояла на середине моста и резко и грубо отвечала ему из полутьмы.
Отец оглянулся на сына, хотел что-то сказать, но только топнул ногой и ушел.
Петер готов был провалиться сквозь землю.
Слова девушки не на шутку взволновали Продара. В сыне он видел ее молчаливого союзника. Лжет ему Петер или он и впрямь не ходит к ней? Откуда в век такая уверенность?
Отец с сыном ходили насупившиеся, не глядя друг на друга. Мать безуспешно старалась их примирить. Медленно и опасливо, словно ожидая подвоха, шли они навстречу друг другу.
Петер больше не ходил к Кошанам. Он стыдился Милки и боялся отца. Милка, завидев его издали, не махала ему рукой, как прежде, а тут же поворачивалась к нему спиной, что и радовало его и печалило. Презрение девушки задевало его, ибо, несмотря на размолвку, она все еще владела его мыслями. Временами память воскрешала незабвенные минуты, которые с непреоборимой силой влекли его к Милке.
Как-то он встретил Кошаниху. В ее пронзительном взгляде Петер прочел укор. Прежде чем он успел сообразить, что к чему, она быстро затараторила:
— Что-то ты нас совсем забыл, ежели о чем серьезном думал…
Сказано было ясно, без обиняков. Петер молчал.
— Наш дом всегда открыт для тебя, — добавила женщина и пошла своей дорогой.
В тот же вечер Петер снова был у Кошанов; Милка, казалось, ничего не помнила, только на отца его злилась.
— Петер, когда думаешь сыграть свадьбу? — спросила Кошаниха.
Петер отшутился, не ответил ничего определенного. Мать выразительно посмотрела на дочь.
— После Пасхи, — сказала Милка, — не позже!
Петеру не понравилось, что она опередила его с ответом. С Милкой они говорили о любви, не о браке. Он не сватался, и его не сватали, но об этом он только подумал, сказать не посмел. Сейчас же речь шла о свадьбе как о деле давно решенном.
Петер умолк и вскоре распрощался. Легким шагом дошел он до середины мостика и тут же увидел на противоположной стороне темную фигуру отца.
Петер вернулся, присел на корточки на сухую отмель и стал ждать, пока отец уйдет.
После разговора с Милкой и ее матерью все ему там опостылело. Больше он не ходил к Кошанам.
Началась борьба между Петером и двумя женщинами, стремившимися навязать ему свою волю. Она не прекращалась ни на один день. Ни вражда двух семейств, ни странное поведение Петера не мешали им неотступно его преследовать. Стоило Петеру пойти в долину, как где-нибудь в пути его догоняла Милка. Если он работал в лесу, то вдруг поблизости раздавался шум раздвигаемых ветвей, и взору его являлась Кошаниха.
В Петере, в отличие от отца, не было стойкости. Он был способен служить и богу и черту — не в силах ни отмахнуться от уговоров женщин, ни воспротивиться отцу. И жестоко страдал от этого.
Отец понимал мучения сына и решил на время увести его из дома, хотя большой нужды в том не было.
— Я подрядился на работу, — сказал он Петеру. — Пойдешь со мной. Уходим на три-четыре недели.
На следующий день с первыми петухами они отправились в путь.
Работали в темном, заснеженном сосновом бору. Ветер стонал в верхушках деревьев. Кругом были чужие, незнакомые люди. Отец и сын снова сблизились, привязались друг к другу. Вернулись взаимное доверие, смех, шутки, откровенные разговоры.
Временами Петер становился молчаливым и задумчивым. Отец смотрел на него, желая проникнуть в его мысли, и говорил:
— А ну проснись! Спать надо ночью, тогда не будешь клевать носом днем!
— А я спал, — возражал Петер, улыбаясь при воспоминании о том, как провел ночь.
— Как же, спал, — говорил Продар, обрубая ветки и закрывая глаза при каждом ударе, чтоб в них не попала щепка. — Скажи кому другому, я-то знаю, когда ты пришел.
За шуткой отца крылась самая что ни на есть истинная правда, но Петер нисколько не смутился. Напротив, добродушие отца даже ободрило его.
— Сказал бы лучше, какая у тебя завелась зазноба? — полушутя-полусерьезно спросил отец.
— Как молоко, бела, как кровь, румяна, — шутливо ответил сын словами песни и взялся за работу, чтоб скрыть свое смущение.
Петер чувствовал, что краснеет от неловкости за это полупризнание.
Отец смеялся про себя.
— Только дурные женщины предлагают себя, — сказал он, продолжая обрубать ветки, — запомни это.
Вечером он сделал вид, что не заметил, как сын, пожелав ему спокойной ночи, ушел в лес.
Ветер метался в верхушках высоких деревьев и пел песню, то затихающую, то возникающую вновь. Петер ступил на неровную дорогу, петляющую меж скал. На нее падали громадные тени, шепот листьев доносился из темноты. Сердце Петера сжималось от страха, но, углубившись в мысли, он забыл об ужасе одиночества, которым дышали скалы и деревья.