Снаружи дом тоже оштукатурили и побелили. Над дверью сделали небольшую нишу и поставили туда Божью матерь. Дом сверкал белизной, к стыду всех закоптелых лачуг в округе. Однако время шло, и он снова чернел от сырости, исходившей от земли и потока.
Внешний блеск придавал дому видимость полного благополучия. Люди, видевшие его или слышавшие о нем от других, считали Продара состоятельным человеком. Это поднимало его в глазах окрестных жителей.
Слава эта льстила Петеру с Милкой. Редко кто задумывался над тем, на чем держится их мнимое богатство.
Распираемый гордостью, Петер по воскресеньям был рад случаю показаться на людях. Его ничуть не смущало, что люди видят его пустой кошелек и что ему часто нечем заплатить за угощение.
Порой его брал страх перед будущим, но он тут же успокаивал себя тем, что лес ведь снова вырастет. Изредка пробуждавшееся в нем благоразумие шептало ему: «Остановись!»
Милка не знала этих забот, она жила словно во сне, которому, как ей казалось, не будет конца. Ее усердие в работе остыло; несколько раз она просила мужа взять служанку, но эту ее просьбу он пропускал мимо ушей. Многое изменилось в доме, только отношение Милки к Продару не изменилось ни на йоту. Он по-прежнему видел ту же еду, те же слова, те же взгляды.
В это воскресенье Милка собралась к матери. Она принарядила мальчика, воткнула себе в волосы пестрый гребень.
Продар сидел в горнице на лавке, подставив солнцу спину и предаваясь приятной дреме и раздумьям.
— Я пошла, — сказала Милка.
— Гм.
— Идите во двор, я запру.
— Что?.. Угол у меня есть до самой смерти, его ты не можешь от меня запереть.
— Не могу… — Милка на миг остановилась. — Вот и ступайте в свой угол. А дом я все-таки запру.
— Еще что! В доме меня запирать! А ежели что случится?
— Что может случиться? — Милка взяла на руки ребенка, суровая складка залегла возле рта. — Ежели что и случится, так разве только из-за вас. Вам-то ведь нечего терять.
— Из-за меня… ничего не случится, но может случиться другое… — сказал Продар. — Может случиться другое! — Он повысил голос. — Худого я не сделаю, а вот помочь могу. Ты еще попросишь у меня помощи!
— У вас — никогда! — крикнула Милка, высокомерно и озлобленно.
— Как знать, — бросил старик и пошел к двери.
— У вас — никогда! — закричала она еще громче, так что ребенок с перепугу заплакал.
Ступив на тропинку, ведущую к Мертвой скале, Продар остановился. Милка заперла дом и пошла к Кошану. Ее светлое платье переливалось на солнце. Держа на руках ребенка, она шла горделивой поступью человека, сознающего свою силу.
Продар ненавидел ее походку, ненавидел ее фигуру, лицо, душу. Гордый и могучий, много лет правивший домом, он отдал свою власть не сыну, не собственной крови, а чуждой самозванке.
Среди деревьев, насмешливо глядя своими красными окнами, сверкал уже не принадлежавший ему дом. Этот дом запирали от него, когда хотели. И все-таки фундамент заложил его дед, отец достроил, он расширил, а сын его — украсил. За счет чего?..
Продар посмотрел окрест себя и увидел, за счет чего. Он пошел по тропинке наверх. Там, где некогда его встречала прохлада, теперь солнце жгло терновник, барбарис, ежевику, ломонос, который стелился по земле, не имея за что зацепиться. Ни одно дерево не радует взор. Несколько молодых буков стыдливо тянут свои девственные стволы. Сосенки, едва проглянувшие из земли. Низкорослый кустарник, низенький граб, уродливый дуб и искривленный кизил. И голые камни, прежде почти невидные, поросшие зеленым мхом. Теперь же солнце пожгло мох, он побурел и сник. Повсюду голая земля, усеянная гниющими сучьями срубленных деревьев.
Не было больше благодатной прохлады, приглушенного говора листьев, птичьих голосов, исчезло ощущение богатства и силы.
В горах стояла тишина, играли стрекозы; на камне у дороги грелась гадюка. Маленькая прогалинка краснела мелкой земляникой и малиной. От всего веяло нищетой.
У Продара защемило сердце. Он сел у Мертвой скалы и устремил взгляд в долину. Вид домов тоже не веселил душу. Он посмотрел на противоположный склон — там рыжела сплошная плешь. Глаза его обратились к северу, где высилась голая гора; весенний пожар уничтожил то, что пощадил топор.
Все было напрасно. Некуда было уйти от бьющей в глаза правды. И он закрыл их.
Продар прислушался. Кругом царило безмолвие, нарушаемое только гудением саранчи, шипением гадюки да жужжанием большой мухи. Он вспомнил, как стучали топоры, пели пилы, перекликались лесорубы, громыхали катившиеся вниз бревна. Раздавались итальянские команды, брань. Потом шум и всплеск воды — бревно падало в реку. И снова тишина…