Ночью, когда Эстебан закончил работу, бронзовая колесница, запряженная шестеркой лошадей, явилась к порогу его жилища, около которого Гайна разожгла жертвенный костер из благоуханных деревьев. Высокая фигура женщины, с волосами, стянутыми на затылке в узел, сошла на землю и бросила взгляд на произведение; незримая улыбка осветила мглу ночи. Она наклонилась и коснулась воды бассейна. «Создай изображение Гайны», — прозвучал далекий, словно из-под земли идущий голос. Костер погас, и вместе с его дымом развеялось видение.
На следующий день художник принялся за новую работу. Он торопился, так как вода в бассейне оказалась отравленной. Несколько голубей хотели утолить жажду, но тотчас пали замертво, едва коснувшись поверхности. Бассейн немедленно огородили решеткой.
Вскоре двойник Гайны занял место рядом с фигурой Смерти. Опять разожгли жертвенный огонь, и древние заклинания Гекаты огласили тишину. Сон сгустил воздух и смежил глаза людей. Опять явилась Геката и омыла новую скульптуру водой из бассейна…
Утром вместо мраморной фигуры супругов встретил живой, трепетный двойник Гайны, в котором внешнюю форму прекрасной, юной женщины одухотворяла половинка души художника. Она теперь могла жить своей жизнью, но горе грозило тому, кто осмелился бы поцеловать ее. Ему грозила немедленая смерть, как от укуса ядовитой змеи.
Дон Паскуаль Фернандес явился в полночь к знакомому порогу. Две женщины, затаившись, ждали его в молчании. Он в изумлении переводил взгляд с одной на другую — и выбрал двойника, Наконец он мог быть доволен. Никто не смел посягнуть на его собственность.
Проходило время, и призрак более не тревожил супругов, но сами они неотвратимо старели, и все ярче на их фоне сияла застывшая красота двойника Гайны, которую они время от времени встречали в городе. Призрак, очевидно успокоив свою ревность, перестал посещать и двойника.
Творение дона Эстебана оказалось никому не нужным, но хуже всего было то, что, воплотив в мраморе свою жену, художник потерял способность к творчеству и не мог создать ни одной новой скульптуры. Все свои силы, всю свою любовь он вложил в двойника Гайны. На смену вдохновению пришли апатия и бессилие старости. Дон Эстебан чувствовал себя бесполезным и одиноким.
И вот однажды двойник Гайны вошел в пеструю мастерскую дона Эстебана. Художник в тоске стоял перед бесформенным куском глины. Он взглянул на смертоносное создание. Она, отверженная людьми, избранница призрака, была так юна и прекрасна, как звук эоловой арфы под налетевшим порывом ветра. Раздался стук в двери — это была жена художника, живая Гайна. Дон Эстебан оглянулся, чтобы в последний раз запечатлеть в своем сердце лицо возлюбленной, подошел к двойнику и прильнул к ее холодным губам…
Он ждал смерти. Но ничего не произошло. От его прикосновения двойник исчез. Зато жене его вернулась былая юность и краса. Гайна протянула к нему руки. В нежных ее ладонях, трепетавших от любви, его ждало счастье нового творчества, для которого не существовало времени.
Чай
Ворота замка были открыты, и подъемный мост спущен… У входа в лунном свете застыл спящий рыцарь, склонив голову к длинному копью. Его черный силуэт отбрасывал неподвижную тень на бледно сияющие камни. За горами в серебряных переливах вставало море, и временами теплый ветер доносил однообразный шум прибоя…
«Почему все так странно знакомо?» — подумал Милэн, в который раз протерев глаза и убедившись наконец, что это ему не снится. Он оглянулся на лес, из которого выбрался, и облегченно вздохнул:
— Да, если бы не колокол, пришлось бы мне ночевать в болоте или на каком-нибудь муравейнике.
Из долины полз туман, и деревья казались погруженными на дно облачной реки. Юноша снова взглянул на замок. Память, подобно водовороту, увлекла его из этой ночи к тем дням, когда он был еще ребенком… После страшного пожара, уничтожившего добрую половину города, среди дымящихся развалин люди нашли маленького мальчика. Он сидел на обгоревшем крыльце и старательно разглядывал старинную книгу в тисненом кожаном переплете. Бездетная семья горожан взяла его на воспитание. Ребенку подарили множество красивых игрушек, но он больше всего любил свою книгу, с которой никогда не расставался. Приемные родители немало дивились этой привязанности, тем более что книга была написана на совершенно непонятном языке и буквы напоминали замысловатые узоры восточных ковров. Правда, ее украшали чудесные картинки. Одна из них изображала спящего рыцаря у входа в замок. Он опирался на копье, и в лунном свете сверкали его доспехи, а шлем был украшен черными перьями. Этот рыцарь часто являлся мальчику во сне и шептал странные слова: