Как назло, сразу послышалось шуршание и писк.
— Да мать твою! Где она? — Марика перестала разбирать, чей голос кому принадлежал. Может это был первый, а может — второй.
— Должна быть где-то тут… может в подъезд забежала?
Какое-то время они ходили по двору, высматривая Марику. Сама она пыталась сдерживать рвотные порывы, стараясь не дышать. Вдруг она уловила движение на краю одного из баков. Тёмный жирный силуэт перевалился и побежал.
Марику тут же поразила мысль, что это движение привлечет внимание к мусорке. Она и сама не поняла, что собиралась сделать, но она выставила руку вперед, как будто хотела схватить крысу, бывшую уже в двух метрах от неё. Грызун замер.
— Эй, девочка! — крикнул один из голосов. — Если ты нас слышишь, мы не желаем тебе плохого. Убивать не планировали. Про обнулить, то, что я сказал, это глупости. — Значит это говорил второй. Блюрный. — Мы хотим просто тебе очистить воспоминания об этом вечере. Как в “Люди в чёрном”, знаешь такой фильм?
Какие ещё “Люди в чёрном”? Без понятия. Явно ничего хорошего. Пошел ты!
Крыса тем временем вернулась и подошла к Марике. Удивительно, но девочка совсем не боялась. Она ощущала, будто полностью контролирую ситуацию с крысой.
— Долбанная троллья слюна. Мы её не увидим теперь никак, — шепотом заговорил первый. Они стояли прямо за стенкой мусорного сарая, поэтому Марика их прекрасно слышала.
Она не шевелилась. Как и крыса возле её ноги.
— И что, — заговорил второй, — не будем её искать теперь, что ли?
— Да бесполезно. Пока действие не пройдет — часа четыре минимум — мы её не найдем. Хоть тепловизор включай.
— Ладно, записываем как неудачу. Будем надеяться, что она сама всё забудет и инициация не случится. А если случится... — в голосе прозвучала усталость. — Ну что ж, ещё одна самоучка. Протянет месяц-два, пока Тень не догонит.
— Жалко девчонку.
— Да ладно, всех спасти не получится, — как-то безысходно, как никчёмный хирург, у которого каждая вторая операция по удалению аппендикса становится смертельной, произнёс второй. Он явно был главным в этой группе.
Они ещё несколько минут бродили рядом, разыскивая её, матерились себе под нос, но в итоге просто ушли.
Она просидела за баком минут пять, прислушиваясь, не остался ли один из её преследователей, чтобы подкараулить. После чего вышла и добралась до дома на дрожащих ногах.
Встревоженные родители уже ждали её, не находя себе места, но Марика не хотела с ними говорить. У неё просто не было на это сил. Она не представляла, что может им рассказать. Хотелось просто в душ и смыть с себя этот мерзкий вечер.
Кажется, она сказала, что поскользнулась в парке. Кажется, рассказала в подробностях, как пытаясь встать вся измазалась в осенней грязи. Рассказала, как ей теперь холодно и гадко. Сказала, что просто хочет помыться теперь.
Ни слова о… тролле. Ни слова о тренере.
Она чувствовала себя так, словно смотрит на привычную жизнь через толстенное стекло. Родители были теми же… но какими-то чужими. “Они не поймут” — стало главной её мантрой на будущие несколько недель, пока она не ушла из дома.
А сейчас она держалась… чтобы их не расстраивать, чтобы самой себе внушить, что всё произошедшее — какой-то бред, выдумки. Мысль о том, что нужно как-то наказать тренера, ещё теплилась в её голове, но лишь в качестве размытого, неуверенного намерения, которое легко разбивалось вопросом: “Кому это вообще надо?”
Только в ванной, когда она включила горячую воду, всё навалилось разом.
Марика разделась и увидела в зеркале своё лицо. Там, где тролль лизнул её, кожа была красной и покрытой мелкими волдырями, похожими на прыщи. И это было не самое страшное. Страшно было то, что ожог не болел. Вообще. Словно кожа в этом месте потеряла чувствительность.
Она включила душ на максимально горячую температуру и начала тереть лицо мочалкой. Тёрла до крови, но жжение от слюны существа не проходило. Оно было не на поверхности кожи — оно проникло глубже, под кожу, в поры, в кровеносную систему.
— Смойся, — шептала она, скребя ногтями покрасневшую кожу, — ну смойся же, гадость!
Но отмыться не получалось. Наоборот — с каждой минутой Марика чувствовала, как что-то чужое растекается по её телу, добирается до внутренних органов, меняет что-то фундаментальное в её организме. Словно в неё вливали медленный яд, который перестраивал её изнутри.
Она попыталась содрать ожоги ногтями, но только разодрала кожу в кровь. Кровь была обычного красного цвета, но в ней чувствовались какие-то примеси — что-то зеленоватое, маслянистое.