— Уберите его! — крикнул я рефери.
Рефери беспомощно взглянул на меня:
— Времени прошло совсем мало! Только десять минут. Сейчас ты еще не можешь сдаться.
— К черту десять минут! Уберите его!
— Но все эти люди платили, чтобы увидеть главный поединок. Ты не можешь лишить их этого зрелища.
— Да уберите же его! Для меня это поединок со смертью! Он хочет меня убить!
— Полегче с ним. Жнец! — сказал рефери. — Тащи его к канатам. Пусть отдохнет минутку.
— Понятно! — дружелюбно ответил Жнец.
— Нет! — закричал я. — Нет! Я сдаюсь!
Я попытался повернуться лицом к зрителям.
— Он меня убывает! — визжал я. — Мне не позволяют сдаться!
Но мой голос потонул в реве трибун.
Жнец сгреб меня в охапку. Я уже не сопротивлялся, и он поднял меня над головой. Потом швырнул меня прочь так, словно я был мячом, и я тяжело, как свинцовая болванка, рухнул у столба.
Теперь я знал, с кем имею дело. Жнец находил удовольствие лишь в том, чтобы обращаться с живой плотью так, будто это кожаный мяч или кусок свинца. Он хотел найти общий знаменатель для всех веществ. Это была наука. Человек этот был чем-то вроде алхимика. Да, именно так. Помесь Фауста с Мефистофелем «Фауст» в переводе — кулак!.. Я лежал не двигаясь.
— Я жду! — сказал Жнец.
Но я ему не ответил.
— Я жду! — грозно повторил он.
В любой момент он мог стать победителем, но не хотел. Это был главный поединок также и для него.
— Так ты будешь бороться? — с угрозой спросил он.
— С тобой — нет, — ответил я.
Трибуны свистели.
— Ну ладно, — сказал он.
Он отошел в сторону. Я не спускал с него глаз. Он стал подпрыгивать на месте, опускаясь на носки, в каком-то странном ритме. Его плечи поднимались и опускались быстро и с силой. Казалось, что его руки удлиняются. Он двинулся ко мне, согнувшись и покачивая своими железными кулаками в нескольких дюймах над рингом. Это и было то самое движение жнеца, благодаря которому он получил свое прозвище. Этого я никогда еще не видел и потому смотрел как завороженный. Теперь вместо свистков с трибун доносились крики, призывавшие меня подняться на ноги. Чем ближе он подходил ко мне, тем быстрее раскачивались над рингом его кулаки, но шаг его оставался утомительно медленным и размеренным. Он навис надо мной, как какой-нибудь древний земледелец с невидимым серпом в руке. Те, кто сидел в первых рядах, повскакивали и бросились к рингу, требуя, чтобы я встал. Наконец я не выдержал. Неуклюже встал на колени, а потом поднялся и заковылял прочь. Но было поздно. Его кулаки встречали меня повсюду. На меня посыпались удары — по ногам, животу, шее, спине, голове, губам. Я почувствовал себя крохотным животным (чем-то вроде полевой мыши), раздавленным в высокой траве пятою косца.
Я закрыл глаза руками и рухнул на ринг. Я прижимался к рингу, мечтая сделаться плоским. И беспомощно пищал. Но кулак опустился сначала на один мой висок, а потом на другой.
До меня донесся крик рефери:
— Довольно!
И я потерял сознание.
Через несколько секунд я пришел в себя, и голова моя прояснилась. Я вполне мог бы встать. Мог бы ухватить его за кулак и дернуть так, что он потерял бы равновесие. Но я этого не сделал. Мне вспомнилось выражение, которое часто употребляют при описании войны: «бесполезное сопротивление». Все молятся лишь о том, чтобы битвы, раны и смерть не оказались бесполезными. Как будто то, что куплено предельно высокой ценой, может послужить оправданием такой цены. Это возвышенная и даже мудрая молитва, но никак не реалистичная. Жизнь — это экономика. Чтобы выжить, нужно стать потребителем. Но мы всегда оказываемся в убытке. Оказывать бесполезное сопротивление — глупо, быть в лагере проигравших — тоже глупо. Но и то, и другое неизбежно. Любое сопротивление кончается именно так, и, живя в такой вселенной, как эта, и в таких телах, как эти, ни на что другое мы рассчитывать не можем. «Нет, я не встану, — подумал я. — И даже не дам им знать, что пришел в себя… Я лежал на ринге и был так спокоен, как еще никогда в жизни.
«Он умер!» — завопил кто-то. «Умер!» — крикнул другой. Этот крик был подхвачен и превратился в напев: «Он умер, он умер, он умер!»