Жнец шагнул ко мне. Я побежал по периметру ринга. Он меня преследовал.
— Миссурийские правила! — кричал я. — Миссурийские правила!
— Закон природы! — отвечал Сэллоу. — Закон природы!
— Жнец. — три. Повеса — тринадцать.
— Поражение из-за неявки? Ну уж нет! — выкрикнул я и нырнул под канаты.
— Жнец — четыре.
— Язва, чума, проказа! — прошипел я.
Сэллоу проскользнул между канатами. Рефери стоял между нами. Как только Сэллоу оказался по ту сторону канатов, рефери хлопнул в ладоши и отступил.
Я снова вытянул руки вперед. Я был готов с силой обрушить их ему на шею, как только он попытаете» под них поднырнуть. Сэллоу колебался, глядя на мои длинные пальцы.
— Шуточки? — сказал он. — Со мной?
Он медленно за ел одну руку за спину. Другую руку с широко растопыренными пальцами (похожими сейчас на щупальца) протянул ко мне. Он предлагал мне померяться силой: две моих руки против его одной. Трибуны похохатывали.
— Обе руки, обе! — крикнул я, мотнув головой.
Но Сэллоу загнул спрятанную за спиной руку еще выше. И стал похож на калеку.
Я снова мотнул головой. Трибуны нервно хихикнули.
Жнец загнул один палец.
— Нет, — сказал я. — Нет.
Он уткнул большой палец в ладонь.
Окончательно разозлившись, я сделал шаг назад.
Сэллоу согнул еще один палец.
— Протяни обе руки! — завизжал я. — Бей меня, но не надо меня унижать!
Он загнул четвертый палец. Трибуны безмолвствовали. Единственный не согнутый палец Сэллоу указывал на меня — это был вызов десяти моим пальцам. Сэллоу отступил на шаг. Нет, он на меня не указывал. Он меня подманивал.
— На такую фору ты не согласен? — выкрикнул кто-то. Трибуны зааплодировали.
— Дрянь вонючая! — завизжал я на Жнеца.
— Хватайся за мою руку, — спокойно произнес он. — Попробуй ее пригнуть.
Меня покинуло самообладание. Я бросился на палец Сэллоу. Этот палец я ему оторву, думал я. Он мягко отступил на один шаг, словно человек, который прижимается к стене, чтобы пропустить кого-нибудь вперед. Трибуны стонали. Я беспомощно взглянул на Жнеца. Лицо его, спокойное и невозмутимое, выражало тихое удовлетворение; такое лицо бывает у того, кто набрал шифр и может открыть сейф в любой момент… Спохватился я слишком поздно. Сэллоу рванул из-за спины свою сжатую в кулак руку и нанес мне жестокий удар в ухо. Мое обмякшее тело неуклюже пролетело над рингом. Я упал на канаты, ловя ртом воздух. Зубы у меня во рту шатались во все стороны, как пьяные матросы. Моя кровь закапала на золотого цвета ринг. Жнец бесшумно подошел ко мне сзади. Он почти нежно взял мою голову под мышку, прижав мое кровоточащее ухо к своей груди. «До старости я дожил потому, что я хитер, — прошептал он. — Потому что я не принимаю на веру ничего: ни порядочности, ни твердости. Ни даже молодости и силы».
«Он убьет меня», — подумал я. Ему это ничего не стоит. Все легенды о нем — правда. Лишь теперь я поверил в них. Он действительно убил человека в Южной Африке. И скольких еще? Скольких людей он искалечил и убил за все эти годы?! На ринге он старался показать свою жестокость, продемонстрировать ее публике — с той же безумной гордостью некоторые раковые больные демонстрируют перед собранием медиков свою опухоль. Вся жизнь его была высокомерным вызовом; о таком человеке вы заранее знаете, что, встретившись с вами на узком тротуаре, он не уступит дорогу. В его силе, в его древней мощи не было ничего сверхъестественного. Сила Жнеца состояла в его равнодушии. Именно оно убивало всех нас. И самое главное, что его равнодушие было от него неотделимо. Уговаривать Жнеца не имело смысла. Наша боль была единственным нашим аргументом. Теперь, когда его руки стискивали меня, а лицо мое терлось о щетину его подмышек, я слился со всеми его жертвами, благодаря бессилию и безысходности стал всечеловеком. Моя душа познала военные законы бытия, всю печаль и строгость его комендантского часа. Единственным нашим аргументом была наша боль, но, как и всякая боль, она пропадала втуне. Жнец хотел лишь одного — жить и в бесконечной войне умножать свою силу. Главное действующее лицо вселенской драмы — это вампир.
— Уберите его! — крикнул я рефери.
Рефери беспомощно взглянул на меня:
— Времени прошло совсем мало! Только десять минут. Сейчас ты еще не можешь сдаться.
— К черту десять минут! Уберите его!
— Но все эти люди платили, чтобы увидеть главный поединок. Ты не можешь лишить их этого зрелища.
— Да уберите же его! Для меня это поединок со смертью! Он хочет меня убить!
— Полегче с ним. Жнец! — сказал рефери. — Тащи его к канатам. Пусть отдохнет минутку.
— Понятно! — дружелюбно ответил Жнец.
— Нет! — закричал я. — Нет! Я сдаюсь!
Я попытался повернуться лицом к зрителям.
— Он меня убывает! — визжал я. — Мне не позволяют сдаться!
Но мой голос потонул в реве трибун.
Жнец сгреб меня в охапку. Я уже не сопротивлялся, и он поднял меня над головой. Потом швырнул меня прочь так, словно я был мячом, и я тяжело, как свинцовая болванка, рухнул у столба.
Теперь я знал, с кем имею дело. Жнец находил удовольствие лишь в том, чтобы обращаться с живой плотью так, будто это кожаный мяч или кусок свинца. Он хотел найти общий знаменатель для всех веществ. Это была наука. Человек этот был чем-то вроде алхимика. Да, именно так. Помесь Фауста с Мефистофелем «Фауст» в переводе — кулак!.. Я лежал не двигаясь.
— Я жду! — сказал Жнец.
Но я ему не ответил.
— Я жду! — грозно повторил он.
В любой момент он мог стать победителем, но не хотел. Это был главный поединок также и для него.
— Так ты будешь бороться? — с угрозой спросил он.
— С тобой — нет, — ответил я.
Трибуны свистели.
— Ну ладно, — сказал он.
Он отошел в сторону. Я не спускал с него глаз. Он стал подпрыгивать на месте, опускаясь на носки, в каком-то странном ритме. Его плечи поднимались и опускались быстро и с силой. Казалось, что его руки удлиняются. Он двинулся ко мне, согнувшись и покачивая своими железными кулаками в нескольких дюймах над рингом. Это и было то самое движение жнеца, благодаря которому он получил свое прозвище. Этого я никогда еще не видел и потому смотрел как завороженный. Теперь вместо свистков с трибун доносились крики, призывавшие меня подняться на ноги. Чем ближе он подходил ко мне, тем быстрее раскачивались над рингом его кулаки, но шаг его оставался утомительно медленным и размеренным. Он навис надо мной, как какой-нибудь древний земледелец с невидимым серпом в руке. Те, кто сидел в первых рядах, повскакивали и бросились к рингу, требуя, чтобы я встал. Наконец я не выдержал. Неуклюже встал на колени, а потом поднялся и заковылял прочь. Но было поздно. Его кулаки встречали меня повсюду. На меня посыпались удары — по ногам, животу, шее, спине, голове, губам. Я почувствовал себя крохотным животным (чем-то вроде полевой мыши), раздавленным в высокой траве пятою косца.
Я закрыл глаза руками и рухнул на ринг. Я прижимался к рингу, мечтая сделаться плоским. И беспомощно пищал. Но кулак опустился сначала на один мой висок, а потом на другой.