Я прикасаюсь ко второму снимку, на котором изображен молодой парень.
«Мальчик Даня, ерзая в кресле, пускает мыльные пузыри со своего балкона. Весенние дни, следы поллюции, варенье, заляпанные шорты, радио «Маяк». Даня выгребает из карманов выклянченную мелочь. На папиросы хватит. Но это не самое «вкусное». Есть еще соседка с большой грудью.
– Мокрощелочка, – мечтательно шепчет мальчик, и капля слюны падает на фиолетовую майку.
В час-пик солнечных зайчиков Даня решает самостоятельно выбраться в тихий двор. Выехав в инвалидной коляске на лестничную площадку, он закидывает в рот остатки еды. Неожиданно Даня, багровея всем лицом, пускает пузыри из слюны. Еда застряла в горле. Колеса инвалидной коляски громко соскакивают с одной ступени на другую, создавая эхо во всем подъезде. Тело раскачивается болванчиком. Ступень за ступенью. Пролет за пролетом. На первом этаже беспомощный Даня задыхается насмерть».
Я прикасаюсь к третьему снимку, с изображение маленькой девочки.
«Таня любила шоколад и игру в классики. Когда она в последний раз видела своего отца, то напоследок попросила у него чего-нибудь сладкого. Вместо конфет отец высыпал в танины ладони горсть алиментов. Появившийся отчим сразу не понравился девочке. Зато отчиму все понравилось. Когда Тане исполнилось одиннадцать, отчим в первый раз ее изнасиловал. Сейчас Таня проститутка».
Я прикасаюсь к снимкам снова и снова. Я меняю фотографии каждые две минуты. Снегопад в комнате не прекращается.
«Ирина Ивановна работает в больнице, не имеет детей. Она завидует женщинам, у которых они есть, и всячески добивается осложнений при венерических заболеваниях.
Врач Сергей Александрович ненавидит всех и ждет зарплату.
Алексей водит грязным членом по лицу своей сестры. Алексей любит инцест, но его самого никто не любит. Говорят, что любят, но не любят.
Полина учится на философа. Измученная и уставшая она возвращается домой, где ее вечер продолжают сигареты и кофе. Однажды ночью она окажется под завалами, полуголая. Потому что ее дом взорвут. Ее семью взорвут. Ее соседей взорвут. Взорвут ее знакомых и друзей. И когда Полина, лежа под обломками, будет ждать поисковую собаку, она найдет ответ на вопрос, который не давал ей покоя восемь лет. И это знание она мужественно пронесет через всю жизнь».
Я перевожу руку с фотографии на фотографию. Через меня проходят сотни людей, изображенных на снимках. И среди всех этих снимков я, наконец, замечаю свою фотографию.
Я дотрагиваюсь до нее, и ничего не происходит. Решив, что с первого раза не получилось, я вновь протягиваю руку. Прикоснуться второй раз у меня не получается. Я проваливаюсь в черноту.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
Я стою на четвереньках, опираясь на локти, и еле справляюсь с рвотным рефлексом. Руки бешено трясутся, рот открыт, живот втянут. Мне кажется, что еще секунда и из меня вылезут все внутренние органы, а мозги вытекут через нос. Комната с фотографиями меня выпотрошила. Немного отдышавшись, я пытаюсь сообразить, в каком месте оказался. Подо мной горячий асфальт, раскаленный яркими солнечными лучами. Воздух пропитан тишиной и запахом травы. С большим трудом я поднимаю глаза и обнаруживаю себя посреди широкой дороги. Вдалеке виднеется пара белых пассажирских самолетов. Они мирно стоят на жаре, словно задумавшись о небе. По всей видимости, я нахожусь на взлетной полосе.
Я встаю в полный рост. Рядом со мной две фигуры – я вскрикиваю и тут же отбегаю в сторону. На меня смотрят две девушки. Смотрят – слишком сильно сказано. У них у обеих одинаковые черные повязки на глазах. Тем не менее, девушки радарами разворачиваются в том направлении, в котором двигаюсь я. Их повязки испачканы не то грязью, не то запекшейся кровью. Обе они прихрамывают, обе имеют длинные темные волосы. Обе одеты в черные запыленные платья и обе стоят в позе часового: у каждой красивые пухлые губы стиснуты, у каждой руки прилипли к туловищу и у каждой ноги плотно прижаты другу к другу. «Как искусственные. Близняшки, а может двойняшки?».
Та, что находится слева от меня, наконец, говорит:
– Ну, как? Припоминаешь что-нибудь?
– Вы что, смеетесь надо мной??
– Нет. Не смеемся. Оглянись по сторонам
Мне трудно понять, на что они намекают:
– И?
– Ты у себя дома, – голос у девушки ровный и невыразительный