Но люди не могу жить в хаосе бесконечно. Со временем Трбке сменил тюремное одеяние на рабочую униформу, выбор жертвы заменил выбором супруга. И жизнь, которая, казалось, вот-вот будет окончательно втоптана в грязь, сумела пробиться сквозь каменный пласт безумия.
Каждой порядочной семье вновь выдали по молотку, только на этот раз уже в знак принадлежности к уважаемой касте каменщиков.
Блюм многозначительно задрал нос и стал рассуждать о том, что можно изменить в человеке все, но одна вещь всегда будет с ним. Его сущность преступника; четко выделенная, с острыми углами осознанного садизма. Про таких обычно говорят преступник по натуре или волчье семя. Блюм продолжал говорить и рассказал Эдуарде, что для того, чтобы пометить подобный кровожадный род людей существует особый символ. И этот символ – гвозди. Гвозди, которые забивали в руки и ноги разбойников во времена Христа. Если обычный человек вдруг найдет у себя гвозди, от которых нельзя избавиться, то это будет означать, что его род, как и он сам, проклят. На нем клеймо преступника. Отличительный знак, данный ему в напоминание о том, кто он и к чему должен быть готов.
Блюм протер стойку и, взглянув, нет ли кого-то у входа, в полголоса добавил, что это клеймо нельзя выиграть или замолить. Оно подобно пуле на шее солдата, пуле, которой его пытались убить и которую он носит для удачи в своем ремесле. Вроде как всегда держать при себе свою смерть. Просто есть вещи и их хозяева. И если человек занимается не своим ремеслом, инструменты рано или поздно станут напоминать ему об этом. Они будут мучить его, попадаться на глаза и вынуждать следовать отведенной дороге.
Дорога в город Трбке выглядит ровной и чистой. Но это впечатление обманчиво. Она примет только того, кто знает, как по ней ехать.
Указатель привычно горбится под тяжестью воздуха и ждет заката. Когда-то тут были кузнечики. Обычные кузнечики, поющие в унисон с травой и задающие ритм всему живому. Сейчас здесь нет даже сорняков.
Два червя ползут по обочине, на ходу пожирая пыль.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
Феникс
– Папа. А сегодня не будет дождя? – спросила Мира и наклонилась смахнуть целлофановый пакет, прижатый ветром к её ноге.
– Что ты, доча… смотри, какое пекло – почти не разжимая губ, сказал я.
По тому, как напрягалась её рука в моей ладони, я понял, что сразу избавиться от маленькой неприятности ей не удалось.
Мы шли среди заброшенных алюминиевых павильонов с блестящими слезами солнца на полукруглых крышах. Все павильоны находились на равном расстоянии друг от друга и были одинаковой формы, наподобие мертвых металлических китов, выброшенных на берег или застывшей техники на параде. И куда бы мы ни поворачивали – нам постоянно казалось, что мы здесь проходили. Дочка принимала все как должное и старалась поглубже запускать ботинки в горячий песок. Я потянулся за сигаретой. Но найти её оказалось так же сложно, как вспомнить то, что Мира ночью видела во сне. А ведь для меня это стало так важно – знать, о чем она думает, что ей снится, что её пугает.
– А они с нами идут.
– Кто?
– Они.
Палец детской руки указывал на две черные тени, вырезанные на песке. Я хмыкнул.
– Наверно попали в петельку, когда ты утром завязывала шнурки, а теперь выпутаться не могут.
– Правда? – Мира виновато заулыбалась.
– Угу.
электромагнитная волна проходит сквозь зазевавшиеся девятые этажи
сквозь пластмассовые игрушки на витрине скользя по линии горизонта
и тень одного дома семенит вниз по стене другого
быстрее оголяя рыжие кирпичи
волна проходит амплитудой огибая углы сонных улиц
сквозь ткани пассажиров трамвая
выделяя главное на уровне ощущений на уровне взгляда.
никто ничего не замечает она выбирает девять из десяти
наиболее слабых организмов в составе большинства
лишь рельсы и булыжники что всех дальше
на которых она остановилась узнали
мы видоизменились картина завтра переписалась.
на высокой травинке муравей замер
Через минут сорок мои глаза устали от термального ада и моря синей акварельной краски разлитой над головой. Оторвать бы немного ваты, чтобы сделать одно облако. Но такой ваты не было. Так же, как в радиусе нескольких километров не было и намека на присутствие людей.
Я решил выйти с Мирой с заводских территорий через широкий проход, мимо высокого бетонного забора серого цвета. Проход оказался длинным настолько, что нельзя было отчетливо рассмотреть его противоположный край.