После еды многие ведьмы пустились в пляс, высоко подпрыгивали и танцевали, не касаясь земли. Другие разбились по группам и вели разговоры, обсуждали новости, делились секретами. Агате не о чем было с ними разговаривать и танцевать она не хотела. Она бы пошла в храм, чтобы переодеться и отправиться домой, но храма не было. Ей непривычно было видеть пустырь на его месте и так же непривычно видеть чистое небо, не перечеркнутое гигантским обелиском. Она полюбовалась звёздами, потом прошла за мегалиты, посмотрела на игру музыкантов, хотела прогуляться по полю, но вдали от факелов темно, хоть глаз выколи, и Агата вернулась обратно за стол. Ей было скучно и одиноко.
Через некоторое время бык поднялся на ноги, повернулся к столу и кострищу полусъеденой спиной и пошёл обратно. Ведьмы бросились провожать его поклонами и восхвалениями. Встав туда, где появился, бык снова превратился в белый храм, под чёрным изогнутым обелиском.
— Фрося, торт! — скомандовала Галина, махнула рукой и все грязные тарелки собрались в три стопки на краю стола.
— А расставить так же одним махом все чистые тарелки она может? — спросила Агата, идя с тётей к машине за тортом и чаем.
— Конечно может, — ответила Ефросинья.
— Зачем же тогда мы нужны?
— Мы особо не нужны, но если мы не будем делать что-то полезное, то ведьмам нет смысла пускать нас на шабаш и делиться кровью и мясом Великого Хетура.
Во время чаепития музыканты не играли, а ели торт вместе со всеми. Некоторые боги продолжали сидеть на обелисках, но многие из них исчезли. Агата в почувствовала, что не может не спросить:
— Женя, а быка ты видела?
— Какого быка?
— Огромного! В его рога парящий обелиск превратился, а храм стал пятном на его лбу. Ты тогда бить в барабаны начала.
— Не видела никакого быка. А играть мы всегда начинаем в определённые моменты. Когда баб Галя вот так посох вверх поднимает — это сигнал.
— Но храм ведь исчезал? Он полностью исчезал, вместе с обелиском! Ты не могла же этого не заметить.
— Если бы храм с обелиском исчезли, все бы это, конечно, заметили. Ансамбль не даст соврать, если бы такое произошло, они бы запаниковали. Но храм всю ночь как стоял, так и стоит.
После чая последние боги исчезли и ведьмы стали расходиться по домам. Возле машин осталась небольшая группа заболтавшихся родственниц вместе с тётей Фросей.
— Агата, — крикнула она, — кубки и вилки просто в коробку сложи, а тарелки собери и стопочкой составь, я уберу.
Боги исчезли все, кроме Машода. Он был за обелисками, Агата не видела его, но нала, он там был. Она чувствовала его ненависть. Стараясь успокоится, Агата сосредоточила свои мысли на тарелках. Взяла одну, поставила на другую. Взяла одну, поставила на две другие. Взяла одну, поставила на три другие. Взяла одну...
Машод был готов к бою, он угрожающе раскачивался, шипел, его колючки росли, сам он свернулся в клубок и стал похож на огромный моргенштерн с глазами. Но Агата не боялась, она чувствовала только ярость и желание убить, разорвать и сожрать колючего монстра. Надо только выждать, поэтому она лежала, свернувшись, и ловила длинными усами любые изменения в воздухе. Её тело было длинным и гибким, сверху его защищали хитиновые пластины, снизу сотня ловких и быстрых ножек готовы мгновенно атаковать или бежать, если потребуется.
Машод подпрыгнул, ударил всем телом, но Агата увернулась. Он выстрелил иглами, но не смог пробить её броню. Она ползала, уворачивалась от ударов и изучала тело противника, выискивая место, не защищённое иглами, но вскоре поняла, что у Машода игл нет только в глазах. Она выждала подходящий момент, ужалась в тонкую стрелу, прыгнула и вонзилась ядовитыми челюстями прямо в глаз богу, напоровшись грудью на его острые иглы.
От резкой боли Агата пришла в себя. Она стояла возле стола оцепенев и крепко сжимая посиневшими пальцами тарелку.
— Что-то ты прям очень медленно убираешь. — сказала Ефросинья, подходя к ней. — Устала? На что засмотрелась?
Агата, дрожа всем телом, медленно поставила тарелку в стопку.