И все же нельзя отрицать, что мои способности были очень удобным источником информации. А сейчас я оказался в информационном вакууме.
У меня нет сил встать, даже чтобы взять смартфон. Я понятия не имею, что происходит вне моей комнаты. И никто не навещает меня, чтобы хотя бы рассказать новости, а сиделка вежливо отказывается выходить за рамки своих обязанностей. И меня все чаще посещает мысль – возможно, Раисе не стоило тратить время на мое спасение?
Наверное, поэтому я удивлен, увидев отца, когда он зашел в мою комнату поздно вечером.
- Сиделка сказала, ты еще не спишь, - он неслышно подошел к моей кровати.
- Я только и делаю, что сплю, - почти правду сказал я.
Из-за слабости в течение всего дня я периодически впадал в дрему, а потому спать полноценно мне не хотелось. И сейчас я жадно вглядывался в лицо отца, выискивая изменения. Я еще помнил, каким он был четыре года назад – увлеченным идеей помочь людям, любящим отцом, душой компании. Когда-то я мечтал быть похожим на него. И сейчас я пытался найти в нем того человека, каким он был когда-то.
Конечно, глупо надеяться, что он вернется таким же, как был. За то время, что я находился под действием виласаба, я не успел сделать ничего плохого, и то мне тошно. А каково ему? Даже при том, что он не виноват в том, что с ним произошло – как и я.
Странное дело. Дед винил моего отца в смерти своей дочери, и я не ставил под сомнение эту вину, хотя никогда не знал подробностей. Узнать правду стало для меня настоящим потрясением, но маму я тоже хорошо помнил. И ее вспышки раздражения, когда, как она думала, никто не видит – из-за собственной неспособности понять разговоры отца и мужа, которым она ассистировала по мере возможностей. И ее слезы от бессилия что-либо изменить. И отчаянное желание обучиться слишком сложным для нее вещам. То, что она старательно скрывала от родных, но что я часто замечал. Так что я вполне мог поверить, что она вколола себе препарат, в надежде, что он сделает ее умнее. Она была достаточно импульсивной для этого, даже я, ребенок тогда, это понимал.
Проще ли мне от мысли, что вины отца в произошедшем нет? Не знаю. Все же виласаб – его разработка, пусть он и хотел уничтожить формулу. И я не уверен, что он руководствовался альтруистическими причинами, создавая этот препарат. Но мне не хватало отца, и я рад, он избавлен от воздействия виласаба. И что он – на свободе. Возможно, это эгоистично с моей стороны, и он, совершивший немало преступлений, должен понести за них наказание, но я рад, что Раисе удалось уговорить его не сдаваться полиции.
Пусть даже, глядя на него сейчас, я понимаю, что едва ли когда-нибудь мой отец станет прежним. В его искуплении вины едва ли найдется время для сына.
Он тоже смотрит на меня – долго и молча. А затем присаживается рядом, осторожно накрывая мою руку своей:
- Прости меня, Костик.
Почему-то я совсем не ожидал, что он будет извиняться.
- Ты ни в чем не виноват, - заметил я, отводя взгляд.
- Это не так. Все, что с нами произошло – это следствие моих ошибок. Я был недостаточно внимательным мужем, слишком увлеченным изобретателем, я не думал о будущем и об опасности, слишком гордый собственным изобретением. Я хотел всего и сразу, думая только о славе, которую принесет моя разработка. И упустил тревожные звоночки, заметив которые, мог все это предотвратить. Ты… тебе пришлось все это разгребать за мной, хотя ты был еще ребенком. Я должен был защищать тебя, а не подвергать смертельной опасности…
- Ты ведь не знал, что это я, - мне стало стыдно от того, что его слова оказались созвучны моим собственным мыслям. – И по-своему берег меня. Ты ведь не стал делать из меня супера.
- Боюсь, это лишь потому, что видел в тебе послушного сына, не нуждавшегося в виласабе, чтобы стать моим последователем, - отец отвел взгляд.
- Я не мог позволить тебе заподозрить во мне Тень, - тускло произнес я. – И теперь для всех я – моральный урод.
Отец чуть печально улыбнулся и сжал мою ладонь: