Она скривилась.
— Я пыталась избежать этого умозаключения.
Рафаэль дёрнул её за волосы и запрокинул голову… только в этот раз поцелуя не последовало.
— У тебя всё лицо в синяках. — Он схватил её за подбородок и повернул голову, оценивая повреждения. — И здесь не только ссадины.
Елена не противилась. В конце концов, она приказала ему раздеться, чтобы осмотреть раны.
— Всё не так уж плохо. — На самом деле, ей казалось, что кожа уже начала регенерировать… намного быстрее, чем у человека. Спустя один удар сердца, она вспомнила, что больше не смертна.
— Дня через два всё полностью исцелится, — проговорил он, отпуская её. — И синяки на рёбрах и бёдрах тоже к этому времени пройдут.
— Когда ты всё заметил? — Поднявшись, она села на него сверху, обняла за шею и прижалась губами к пульсирующей на шее жилке. Сейчас она хотела быть ласковой, какой никогда не бывала прежде. — Мне казалось, что тебя больше интересуют другие части моего тела.
Рафаэль обнял её за талию сильными, влажными руками.
— Сильно болит? — Он изогнул чувственные губы, в глазах искрилось тёмное мужское обещание, но выражение лица ясно давало понять, что они не станут заниматься ничем интересным, пока она не прояснит всё.
Выдохнув, Елена указала на рёбра.
— Этот болит, но не настолько, чтобы беспокоить меня во время нашей гимнастики в спальне. Все чувства накрыл почти болезненный голод, желающий прикосновений, отдачи и страсти. — Ноет левое крыло, скорее всего, растяжение. — Она подняла руки. — Царапины заживают.
Рафаэль поднял руку, на ладони которой танцевало голубое пламя. У Елены живот скрутило при очередном напоминании силы архангела. Но это пламя не причиняло вреда. Когда Рафаэль положил руку ей на рёбра, Елена почувствовала тепло, которое проникло в самые кости.
— О! — Тихий вскрик слетел с её губ, когда это ощущение распространилось порывом жара, проникая туда, где было больнее всего, но порочный намёк пульсировал в каждой вене и артерии… и этот шёпот не имел ничего общего с исцелением. — Архангел, если ты даришь всем такие ощущения во время исцеления, — сказала она хриплым голосом, — возникнут проблемы.
Он не улыбнулся, но в его тоне слышалось веселье:
«Елена, эта особая смесь. Специально для тебя».
В последний раз, когда он произносил эти слова, осыпал Елену ангельской пылью — эротической, экзотической и созданной для ласки каждого миллиметра тела.
— Хорошо, — ответила она, подалась вперёд и прикусила его нижнюю губу. — Тогда можешь исцелять других.
«Я ценю твоё дозволение».
Елена улыбнулась на это торжественное заявление, которое Рафаэль сопровождал порочной чувственностью во взгляде. И этот взгляд… до сих пор был в новинку. Рафаэль редко выпускал на волю того молодого ангела, которым когда-то был — безрассудного, дикого и дерзкого — но когда это случалось…
— Ты закончил? — пробормотала она у его губ.
Вместо ответа, Рафаэль обхватил Елену за бёдра и притянул ближе.
— Давай, Охотница, — проговорил он, зубами прикусывая чувствительное место на стыке плеча и шеи, — возьми меня.
Она так и сделала.
Следующим утром в столовой Елена нашла множество аппетитных блюд. Схватив два круассана и большую кружку чёрного кофе, она вышла на свежий воздух и, следуя инстинкту, нашла Рафаэля, стоящего на самом краю обрыва над Гудзоном.
— Держи, — проговорила она, отдавая ему круассан. — Съешь, а то Монтгомери обидится.
Он взял булочку, но не поднёс её ко рту.
— Елена, посмотри на воду. Что видишь?
Взглянув на реку, которая, так или иначе, была частью жизни Елены с самого рождения, она увидела угрюмые волны, а на поверхности много ила.
— Сегодня река не в духе.
— Да. — Он взял у неё кружку и отпил кофе. — Кажется, сегодня во всём мире водоёмы не в духе. Огромное цунами только что обрушилось на восточное побережье Африки, а землетрясения не было.
Вернув кофе, Елена откусила круассан, наслаждаясь вкусом.
— Разузнал что-нибудь о месте её сна?
— Нет. Однако может, Ли Дзюань знает… посмотрим. — Он доел круассан и отпил ещё кофе. — Ты сегодня опять летишь к отцу.
Еда в желудке тут же превратилась в камень.
— Нет, ни к нему, а к сестре. Я ей нужна. — Елена не позволит Джеффри относиться к Эвелин так же, как к себе — как к отвратительному и ненужному созданию. — До сих пор не могу поверить, что он так долго лгал мне о крови охотника. — Пусть и не ложь, а недомолвка, но не менее ужасная.