Елена провела пальцами свободной руки по краю его крыла. Рафаэль раздвинул крылья шире, предоставляя ей больше доступа. Капля воды с потревоженной ветки крошечных белых цветков потекла по перьям, когда, принимая приглашение, она коснулась крыла увереннее.
— Что думаешь?
Он прижал к себе Елену, освобождая ей обе руки.
— Моя мать, — сказал он, — любила красивые вещи. Помнишь рубин на полке в моем кабинете башни? — Бесценный камень безупречен в своём гранёном великолепии. — Она подарила его мне на десятый день рождения.
— У неё безупречный вкус.
— Аманат, — продолжал Рафаэль, — её сокровище. Она любила этот город, по-настоящему любила. Я провёл много счастливейших лет в детстве, бегая по мощёным улицам.
— Ангелы так заботятся о своих детях, — пробормотала Елена, продолжая ласкать внутреннюю сторону его крыльев. Её руки были в мозолях от тренировок, и Рафаэль не желал больше ничьи руки на себе.
— Моя мать, — начал он, рассказывая о заре своего существования, — доверяла народу Аманата так, как архангел редко кому доверяет. — Воспоминания о жарких летних днях, проведённых в полётах над древними зданиями, высеченными из камня, об играх со смертными друзьями и о том, как взрослые заботились и обожали их. — И они любили её. Не поклонялись, как Ли Дзюань или Нехе. А… обожали непорочной любовью, которую я не могу описать.
— Ты только что описал, — пробормотала Елена. — Любовь. Они её просто любили.
Он склонил голову на бок, поднял руку и поиграл с вьющимися завитками волос.
— Она была хорошим правителем. До безумия она была образцом архангела.
Взгляд его супруги смягчился, а глаза стали цвета расплавленной ртути.
— В историях, которые Джессемайя давала мне читать, говорилось то же самое. Она была самой любимой из архангелов, и даже остальные члены Совета относились к ней с уважением.
Рафаэль прижал Елену ещё теснее, и ей пришлось уткнуться носом в его шею, обнимая одной рукой, а другой продолжая ласкать чувствительную дугу левого крыла.
— Люди Аманата так любили её, — он вдохнул аромат своей охотницы — весны и стали, — потому что она любила их. — Слабые отголоски смеха его матери с женщинами, служившими в храме, сияние её улыбки, когда она одаривала служанку, собирающуюся выйти замуж, приданым из золота и драгоценных шелков. — Поэтому, когда группа чужаков-вампиров вошла и похитила двух женщин Аманат, она не спустила это им с рук, потому что женщины были смертными, а вампиры старше четырёхсот лет.
Елена напряглась. И Рафаэль крепче её обнял, чтобы прогнать её кошмарные воспоминания.
«Елена».
— Всё нормально, архангел. Рассказывай дальше.
Он никогда не говорил об этом, но события повлияли на него так же, как и исчезновение Калианны.
— Вампиры держали женщин три дня. Три дня земной жизни могут показаться тремя десятилетиями. — Слова его матери. — Поскольку женщин вернули живыми, она решила не казнить вампиров, а приговорила их к тому же ужасу, который причинили они.
Елена втянула воздух.
— Она повесила их, рассчитав всё так, чтобы они не умерли.
— Нет, Елена. Она не повесила их, а заставила их самих повесить себя.
Елена начала прикусывать ногти.
— Поэтому я не смогла уловить других запахов на верёвке или на телах. Они были вынуждены сделать то, что сделали.
— Да.
— Те вампиры в Аманате, висели три дня?..
— Нет, Охотница Гильдии. Помнишь… три дня ужаса по меркам смертных могут показаться тремя десятилетиями. — Он говорил, касаясь губами её кожи, и чувствовал тепло, отгоняющее холод, который так долго жил в Рафаэле. — Вампиры живут намного дольше людей.
— Тридцать лет? — не веря, прошептала она. — Как они это пережили?
— Их кормили ровно настолько, чтобы они не погибли и оставляли висеть на специально построенной виселице в поле, где водились вороны.
Елена вздрогнула, представив всё это.
— Птицы вырывали им глаза и выклёвывали мягкую плоть, — прошептала она. — Части тела отрастали снова, и вороны прилетали назад. — Бесконечный цикл. — Сколько они продержались?
— Все три десятка лет. Мать в этом убедилась.
— Твоя мать была страшной женщиной, — сказала она. — Но если эти люди сделали то, что я предполагаю, приговор был справедлив. — Три дня ничего бы не значили для четырёхсотлетнего вампира. Да, какое-то время было больно, но вскоре боль прошла, а шрамы у женщин остались навсегда.