Он родился без обеих ног и с одним лёгким. Он не мог дышать сам. Рони всё время ползал по коридорам и таскал за собой свой кислородный баллон. Когда у него кончался воздух, он кричал: «Мама, мама». Он звал Ому.
Они помолчали.
— Он умер. — Адри обняла себя за плечи, словно ей было холодно. — Знаешь, Ома никогда не простила папу, что он оставил Алису в ту ночь у да Кошта. Однажды она мне сказала, что на самом деле вернулась к нему тогда, после похорон, чтобы убить его ночью, пока он спал. Она хотела прийти к нему ночью, утомить любовью, а потом, когда он заснёт покрепче, перерезать горло длинным узким малайским ножом. — Адри рассмеялась. — Я видела этот нож, она до сих пор хранит его в Хасьенде.
— Всё ещё хочет его зарезать? — спросил Илья. Он мог ожидать что угодно от этих людей: они жили по другим правилам и дышали другим воздухом в другом, непонятном ему мире.
— Может, и так, — сказала Адри. — С неё станется. Но других родителей у меня нет, только папа и Ома. Я помню свою жизнь начиная с De Brug. До этого я только помню, как кусались крысы. Там была яма, у рынка, где я жила с другими детьми. Но я ничего не помню, только крыс.
Она говорила ровным, спокойным голосом, глядя Илье в глаза. Илья хотел, чтобы она к нему подошла. Он сам хотел подойти.
— Тех, кто проявляли склонность к учёбе, посылали в частные школы в Европу. Когда мне было девять, меня отправили в Швейцарию, в Коллеж Бо-Солей, где до этого учились Микка, Кэролайн и другие дети De Brug. Эдгар учился в Англии и до сих пор там живёт. Он астрофизик, работает в Кембридже. В лаборатории Кавендиш.
Она посмотрела на Илью, словно это была важная информация. Илья не знал почему. Ему было неинтересно про Эдгара.
— А ты? — спросил Илья. — Кто ты? На самом деле?
Адри улыбнулась и покачала головой:
— Я — не студентка юрфака в Колумбийском. Это был обман, для тебя. Я даже не окончила Коллеж Бо-Солей, меня исключили в девятом классе. Выгнали.
Она взглянула на Илью и засмеялась:
— Представляешь? Они исключили нас двоих, меня и Габи, девочку из Израиля, потому что у нас был роман с лыжным инструктором. Он жил в школе, в доме для преподавателей, но там мы не могли встречаться. Поэтому мы встречались в посёлке, в Вилляр-сур-Оллон, и шли в маленькую гостиницу над часовым магазином. Мы любились втроём, а потом лежали и слушали, как бьют часы внизу. — Адри посмотрела на Илью. — Понимаешь, они били не вовремя, потому что были сломаны. Эти часы били, когда хотели. И сколько хотели.
Илья понимал. Он теперь здорово понимал про сломанные часы.
— Всё открылось перед экзаменами, и нас исключили. Меня отправили в Америку, к одной женщине, нашей, из De Brug, только старше. Она жила под Бостоном и была замужем за американцем, который работал в мебельном магазине. У них не было детей, и с ними уже жил Руди, когда я приехала. Её муж думал, что мы родственники.
Адри замолчала, потом тряхнула головой:
— В общем-то, он был прав. Там мы окончили школу и поступили в колледжи: Руди в Гарвард, я в Йель. Руди там до сих пор, в Бизнес-школе. А я ушла на второй год, в середине курса. Я уехала в Амстердам и прожила там год с Миккой и её семьёй. Затем я вернулась в Суринам и жила здесь, в Сипалвини, с Алонсо, пока папа не сказал, что я должна ехать в Нью-Йорк.
— Должна? Зачем?
Ей мешали волосы, как всегда. Адри долго скручивала их в чёрный толстый жгут. Она была в лёгком коротком платье с двумя лямками-ниточками на плечах, без воротника, и волосы было некуда засунуть. Адри забросила волосы на одну сторону. Илье была видна долгая линия её шеи.
— Я была ему нужна в Нью-Йорке для Плана, — сказала Адри. — Всё, что мы здесь делаем, мы делаем для Плана. Мы все — его часть.
Она взмахнула ресницами — две чёрные бабочки.
— И ты, ты теперь тоже часть Плана.
Адри смотрела спокойно и ровно, без обычного блеска в чёрных глазах. Илья никогда не мог понять, как ей удаётся потушить этот блеск и сделать взгляд матовым. Он помнил, что во время любви её глаза блестели и были влажными. Он хотел их снова увидеть такими.
Илья знал, что сейчас ему объяснят всё самое важное, всё, из-за чего его жизнь в последние две недели перевернулась и пошла в совершенно ином направлении. Или без всякого направления. Он думал, правда, что, когда придёт пора объяснений, Кассовский возьмёт ответственность на себя. Выходило, что нет. Впрочем, теперь Илья был готов к любым несовпадениям своих ожиданий с происходящим.
— И?.. — спросил Илья. — Что за План?
В тишину воды за тёмным окном вошёл новый звук. Илья не мог понять, что это было, но это было новое; этого звука не было раньше, а сейчас он — пока еле слышный — стал частью ночи над джунглями. Звук был дальний, и казалось, то становился слышнее, то замирал за многими поворотами реки.