На берегу, по песчаной отмели рассыпалась толпа. Среди мужских треухов и картузов мелькали пестрые платки женщин и простоволосые, смоченные дождем головы ребятишек.
Десятка полтора дубов с поднятым парусами покачивалось у берега. На них суетились люди.
Аниська сразу заметил — толпа успела расколоться надвое: одна часть во главе с богатыми волокушниками предлагала решить дело мирно, судебным порядком, другая же, наиболее многолюдная, требовала расправиться с прасолами немедленно, самосудом, отобрав у них участок.
Плечистый солдат с красным от ярости лицом, стоял на опрокинутом каюке. Он то и дело срывал с белобрысой стриженой головы серую солдатскую папаху, махал ею и, снова посадив ее чуть ли не на самый затылок, орал сиплым басом:
— Це шо воно таке робытся, хлопцы?! Га? Я пришел с фронта, имею два егорьевских креста… И ось тоби — заслуга! Впихав порыбалить, а мене угощают тим же, чим угощали нимцы. И да угощають? Там, де я зроду рыбалил! В кровину! Спаса! Де ж нам теперь рыбалить? До кого идти жалиться? Га?
Солдат высоко взмахнул папахой, с остервенением ударил ею о днище каюка.
Аниська вскочил на корму. В это время он вспомнил слова воззвания, так поразившие его у Ивана Игнатьевича, и ему захотелось сказать толпе тоже что-нибудь похожее на эти слова.
Горячая вода а захлестнула ему горло, но он поборол ее, заговорил сначала срывающимся, затем все более крепнущим голосом:
— Братцы! Начальник рыбных ловель запродал прасолам участок из законной полосы. Теперь этот участок, вроде как запретный. Мы не супротив заповедных вод, где должна плодиться всякая рыба, но у нас, братцы, отнимают наше, законное. Сейчас половина запретного вот так закуплена прасолами да атаманами, чтобы те пускать туда бедных рыбалок. Охрана убивает нашего брата там, где по правде мы должны рыбалить, и это надобно кожелупам, чтобы они лопатой гребли себе в мошну.
Аниська передохнул, тряхнул чубом.
Толпа слушала, затаив дыхание.
— Вот тут говорили, — надо идти к атаману, а либо в комитет за помощью… Кто это говорил? Те же богатеи-волокушники. Они с атаманом сладют — верно. А мы как? Опять ни с чем? Атаманы, братцы, за нас не заступятся. Мы сами должны добиваться себе прав. Собственными руками! — Слова памятного воззвания как бы зажглись в голове Аниськи, и он торопливо и нескладно, меняя фразы на свой лад, стал бросать их в толпу.
— Вот говорят — свобода! А какая это свобода?! Когда земля и воды — только у прасолов да помещиков, права — у атаманов да полицейских. Людей поделили на иногородних и казаков. Зачем? Чтоб натравливать их друг на дружку, как собак, а кожелупам за их спинами кофеи с калачами распивать? Так, что ли? А гражданские комитеты? В комитет я ходил за помощью — знай! Там сидят те же кожелупы. Таких комитетов нам не надо. Мы должны свои комитеты устраивать. Сами… Вот ты, я, он, у кого, кроме своих рук да трухлявого каюка, ничего нету…
Аниська горящим взглядом обвел столпившихся вокруг каюка рыбаков, решительно взмахнул кулаком.
— Надо нам, братцы, поехать на море и заказать прасолам, чтобы уматывались с законного. Хватит, нарыбалили! Потом истребовать у охраны отобранную посуду и снять кордон с морского участка, и в дальнейшем чтобы охрана не препятствовала законному рыбальству.
Толпа всколыхнулась.
— Все поедем! Мы им докажем!..
Прийма неуверенно пытался отговорить односельчан:
— Хлопцы, це дило ще треба разжуваты!..
— Там и разжуем… Комусь гирко станет! — пригрозил краснолицый солдат и, недобро оскалившись, показал Аниське засунутые под рубаху две бутылочные гранаты.
Через пять минут флотилия дубов десятка в полтора отчалила от берега и, пересекая плотную струю ветра, взяла курс прямо на гирла Дона.
Ватага Полянина заканчивала выборку сетей.
Осип Васильевич и Григорий Леденцов выпили по стаканчику коньяку, закусили зернистой икрой и в веселом настроении вышли из прилаженного к дубу шалашика на корму.
Дождь перестал. Даль моря прояснилась.
Осип Васильевич, сыто отдуваясь, взял у Леденцова бинокль, приставил к глазам. Не по-стариковски румяное лицо его вдруг потемнело.
— Э-э, Гришенька… А ведь приморцы направляются сюда, истинный Христос. Вижу по парусам.
Взяв из рук тестя бинокль, Леденцов долго смотрел в сторону далекого темносинего горизонта.
— Еще неизвестно, куда они направляются. По парусам видать, — в открытое море, а море велико, — возразил он.
Дубы, выстроившись косым треугольником, быстро приближались. Острые паруса все четче вырисовывались на взъерошенной ветром поверхности моря. Кагальницкие рыбаки, заметив грозную флотилию и сразу почуяв в ней свою союзницу, тоже стали подтягиваться к гирлу.