Уже знакомый дед с белой раздвоенной бородой, заслонявшей половину груди, протиснулся к крыльцу, тяжело шагнув по ступенькам, встал на виду у всех, строгий, спокойный, как древний патриарх. Его широченные шаровары из синего гвардейского сукна с выцветшими лампасами вольным напуском спадали на аккуратные голенища поношенных, но все еще крепких сапог. Волосы были тщательно причесаны и лоснились, обильно смазанные лампадным маслом. Появление старика вызвало почтительное молчание. Как бы благодаря, за это, старик низко поклонился народу и тут же, обернувшись к атаману и стоявшим за его спиной прасолам, спросил гулким, как звон колокола, голосом:
— По правде сходку чинить будешь, Хрисанф Савельев?
Атаман смущенно кашлянул, ответил тихо:
— По кривде никогда не чинил, Порфирий Власыч. Ты — выборный, сам должен знать.
Старик насупил лохматые, седые брови, сказал строго:
— За кривду бог уже наказывает казаков. Чинили кривду казаки… Вот ответь теперь им, — старик показал на враждебно роптавшую часть толпы, — ответь, как перед богом: кто виновный в этом разоре? Ответь, атаман.
— Я отвечу.
— Нет, не ответишь, — старик гневно повысил голос. — Потеряли вы правду! Закопали в землю!
— Не философствуйте, папаша, — вмешался Дмитрий Автономов, — прошу вас, отойдите в сторону.
— Ладно, я отойду. В кривде я не участвую. За это бог вам и революцию послал. Лишил вас хозяина. А без хозяина не хочу я быть выборным. Не надо!
Старик махнул рукой, сошел с крыльца.
Толпа молча ждала, чем кончится разговор атамана со стариком. Но когда последний сошел, с крыльца, возмущение прорвалось.
Атаман пытался говорить, но его не слушали.
Кто-то бросил на крыльцо камень. Послышался тонкий звон разбитого стекла.
И вдруг толпа раздвоилась, будто рассеченная огромной саблей. К крыльцу, в сопровождении шести вооруженных винтовками пихрецов, быстро прошагал есаул Миронов. Его папаха из серебристого каракуля держалась чуть не на самом затылке. По начищенному голенищу сапога шлепали ножны оправленной в серебро кривой кавказской шашки.
— Смирррна-а-а-а! — как на параде, скомандовал Миронов. — Станишники! Час назад в полосе, отведенной казачьему населению законом, рыбалки-иногородние приморских хуторов разгромили казачьи ватаги вашего хутора, отобрали сети, потопили каюки и, мало того, забрали рыболовную команду, применив оружие, привели в негодное состояние катер.
— Правильно! Молодцы! — весело кинул кто-то из толпы.
Есаул обвел сумрачным взглядом толпу, отрывисто и грозно спросил:
— Кто это сказал? Я спрашиваю: кто это сказал?! (Молчание). Вы одобряете противозаконные действия приморский рыбаков? Ладно. Я сейчас прикажу охране арестовать первого, кто выступит против интересов казачества. Что? Фролов, забрать этого мерзавца в папахе!
Миронов показал на человека в солдатской порыжелой рубахе и с косым шрамом на подбородке. Фролов и двое охранников услужливо кинулись в толпу, несколько казаков помогли скрутить солдату-фронтовику руки и втащили его в кордегардию.
Остальные охранники, щелкнув затворами, свесив с крыльца дула винтовок, стояли наготове. Решительные меры Миронова возымели свое действие.
Многие стали расходиться, прижимаясь к изгородям, и только наиболее рьяные ненавистники иногородних осмелели, придвинулись ближе к крыльцу, как бы ожидая сигнала к расправе.
— Кто еще за приморцев? — спросил есаул.
Толпа не шевелилась, безмолвствовала.
— Так… — самодовольно сказал есаул. — Теперь, станишники, поговорим о деле.
Миронов достал из кармана свернутый лист бумаги и, подавая атаману, приказал:
— Прочтите казакам решения казачьего съезда.
— Слушаюсь.
При подавленном молчания схода атаман прочитал бумагу, интересовавшую казаков и иногородних с самой весны. Кое-кому стало понятно, почему есаул приурочил оповещение решений съезда к такому напряженному моменту. Все были поражены неожиданным исходом дела и слушали, покорно опустив головы. Но по мере того как голос атамана становился громче и увереннее, часть казаков начинала возбужденно шевелиться, головы подымались выше, взгляды становились вызывающими.
Были и такие, которые недоуменно оглядывались по сторонам, приложив к уху согнутые ладони, слушали с недоверием.
Бумага начиналась прямо с того, что «промысловое рыболовсто в водоемах, принадлежащих войску, исключительно оставляется за ним. Преимущественное право аренды рыбных ловель предоставляется тем станицам, в юртах которых они находятся…»