По толпе прокатился сдержанный ропот.
— Теперь опять можно напомнить о приморцах, — подсказал Миронов атаману. — Ну-ка, атаман, прокричи…
Баранов почесал за ухом, с досадой посмотрел на Полякина и Леденцова.
— Скажите же сбору, что надо выбрать делегацию к атаману Войска донского с требованием оставить приморский участок за хутором Синявским.
— Как это? — невпопад спросил атаман.
— Вы, Баранов, и в самом деле баран, — грубо прикрикнул решительный есаул. — Не за тем же вы собрали казаков, чтобы прочитать им эту бумажку. Вашим казакам надо и на деле защищать свою рыболовецкую зону.
Атаман засуетился.
Под озлобленный гул одной части схода и под одобрительные возгласы другой избрали делегацию из казаков в Новочеркасск. Кроме того, было выделено десять наиболее непримиримых старых казаков, которые должны были при помощи рыболовной команды освободить пленных охранников и арестовать зачинщиков мятежа.
Тревожный день близился к вечеру. Солнце склонилось к туманному гребню степи. У займища море было темным, как густой раствор синьки. Узкая каемка донских гирл обозначалась четко, как черта, проведенная тушью.
В тесном помещении распущенного мятежниками гражданского комитета хутора Мержановского помещался теперь вновь избранный крестьянский совет. В него входили Федор Прийма, Онуфренко, Аниська, Пантелей Кобец, Максим Чеборцов и еще трое мержановских рыбаков.
Люди входили в хату, громыхая подковами сапог, кричали сиплыми от простуды голосами, припоминая старые непорядки и требуя удовлетворения за понесенные от прежней хуторской власти убытки и обиды. Махорочный дым висел под потолком, в нем, как в мутной воде, плавали взлохмаченные головы, поблескивали злые глаза.
Анисим Карнаухов сидел за широким столом, окруженный ватажниками. Обрюзгший и почернелый, склонял над столом буйную голову Сазон Голубов. Воспаленные глаза его блестели хмельными огоньками; не одну кружку самогону выпил он за время пребывания в хуторе. Рядом с Аниськой сидели Пантелей Кобец, Максим Чеборцов и с подвязанной полотенцем раненой рукой солдат Онуфренко.
Молодой парень, надвинув на лоб солдатскую папаху, старательно выписывал под общую диктовку неровные строчки. Лицо его было красным и потным от напряжения.
— Пиши! — торопил его Аниська, деловито сдвигая смолисто-черные брови. — Пиши: требуем всем обществом, чтобы иногородние рыбалки ловили рыбу там, где им и допрежь того полагалось ловить, и, окромя того, чтобы межу заповедных вод отнесли за Средний куток. Чтобы прасолы совместно с пихрой не измывались над народом и не затесняли рыбалок в море… А еще пиши, чтобы не стреляли казаки по рыбалкам в законном, не отбирали сеток и волокуш там, где полагается рыбу ловить.
— Добавь, — закашлявшись, перебил Максим Чеборцов и ткнул пальцем в бумагу, — ежели не удалят казачий кордон, то будем на пепел пущать всю прасольскую имуществу, а пихрецов показним смертным самосудом.
Оттопырив верхнюю, в белесом пушке, губу, паренек выслушивал не совсем логичную очередь слов, записывал.
Рыбаки все теснее сдвигались вокруг стола, стараясь перекричать друг друга, предлагали внести в петицию каждый свое. Одного листа бумаги оказалось недостаточно.
В соседней комнате тоже было полно народу. Тут курили еще больше, грызли семечки.
Трое мержановцев, обросших выцветшими от солнца бородами, сидя на скамье, ритмически покачиваясь, тянули крутийскую песню:
Другая труппа за соседним столом выводила, притопывая подковами сапог:
В сумерки при свете лампы петиция была дописана, все требования изложены. Петицию подписали все члены крестьянского совета и почти половина хутора. Листы бумаги пестрели крестиками и каракулями. Оставалось решить, кому посылать петицию — прямо ли в Петроград — Временному правительству, недавно избранному на Войсковом казачьем кругу донскому атаману генералу Каледину или предварительно ехать в Ростов, в Ростово-Нахичеванский комитет большевиков, и просить совета о дальнейших действиях. Мнения разделились.
После долгих горячих споров было решено: Онуфренко и Чеборцову ехать в Ростов к Ивану Игнатьевичу и Павлу Чекусову, а Пантелею Кобцу везти петицию в Новочеркасск, к войсковому атаману. Ночью Онуфренко и Чеборцов выехали в Ростов, а Пантелей Кобец — в Новочеркасск.
Члены распущенного гражданского комитета, в который входили и неимущие рыбаки, разделились теперь на два лагеря: одна часть вошла в крестьянский совет, другая, вместе с председателем, держалась в стороне и ждала случая, чтобы освободить кордонннков и тем искупить вину хутора перед казачьими властями.