Пробормотав что-то несвязное, Аниська, не раздеваясь, лег на кровать и тотчас же заснул. Бледный отблеск зари, проникавший в маленькое окно, тускло окрашивал каморку, висевшие на стенах, дешевые, изображавшие войну олеографии, венки из полевых бессмертников.
Лицо Аниськи, серое, с темными впадинами на обросших колючей щетиной щеках, выражало смертельную усталости. По-ребячьи припухлые губы были плотно стиснуты; черноватая сухая корка запеклась на них, как после горячечного жара. Рубаха его была разорвана, на обнаженной мускулистой груди виднелись кровавые рубцы.
Липа с тоскливой жалостью смотрела на Аниську, перебирая его влажный от пота чуб, гладя колючие щеки.
Материнская нежность владела ее сердцем. Она вспоминала ранние дни девичества, первые гульбища в летние быстролетные ночи, неуклюжую робость и первые грубоватые Аниськины ласки. Помнится — ночи пахли полынью и мятой… Время бежало незаметно, и всегда внезапно разгоравшийся рассвет заставал Липу на пути к дому, где медленно умирал чахоточный отец. Близкая смерть отца казалась тогда нестрашной. Ощущение радости первой любви пересиливало ее, и Липа с нетерпением ждала следующей ночи…
Теперь все невзгоды воспринимались по-иному. Она страшилась всего, что мешало ей связать свою судьбу с Аниськой…
Раскачиваясь из стороны в сторону, точно баюкая ребенка, она спрашивала себя, что же теперь будет с ней и Аниськой и что это за беда обрушилась на ее горемычную голову.
Когда же они смогут жить спокойно и счастливо? И зачем люди делятся на богатых и бедных, на казаков и иногородних, зачем враждуют?
Если бы не было этой вражды, она давно бы вышла замуж за любимого и теперь не страшилась бы новой разлуки с ним.
И что теперь сделают с Аниськой за охранников? Убьют, снова загонят в тюрьму? У кого искать защиты?.. У кого искать помощи?..
Липа обратила свои наполненные слезами глаза в угол. Оттуда смотрел на нее черный, грубо намалеванный лик. Иссохший венок полевых цветов и вышитое полотенце обрамляли старинный ореховый киот. Медная оправа иконы кроваво мерцала при пылающем зареве восхода.
Липа заломила руки. И, роняя слезы, не отводя от иконы блестящих глаз, зашептала торопливо и страстно:
— Господи, Исусе Христе! Отведи всякие напасти и сохрани… Умилостивь их… Спаси Анисеньку… Дай мне пожить ним хоть капельку…
Слова знакомых, заученных с детства молитв не приходили ей на память; она произносила свои, по-детски наивные и простые; они казались ей более понятными и доступными богу…
Аниська спал. Грудь его поднималась размеренно, спокойно. Вдруг он отбросил руку, устремил на Липу тусклый взгляд:
— Где Панфил?! — вскрикнул он и вскочил.
Липа смутилась, поспешно вытерла слезы, сказала робко:
— Никакого Панфила нету, Анисенька. Бог с тобой. Тебе, мабуть, привиделось. Приляг, усни еще…
Протирая глаза, Аниська свесил с кровати ноги, обутые в тяжелые сапоги, деловито осведомился:
— Неужто никто не приходил? И как это я задремал.
Он сидел с опущенной головой, досадливо морщась.
— Анися… Уйдем отсюда… Ты же говорил — в Кагальник поедем, — пытаясь оживить надежду, робко напомнила Липа.
Аниська молчал, задубелыми пальцами почесывая грудь.
— Припозднились мы трошки, Липа, — сказал он. — Вот я недавно шел мимо одной хаты… Слышу кто-то воет. Подошел к окну, а там мертвец лежит. Тот, которого вчера уложили на месте мироновские пихрецы. Ну и подумал, какой уж тут Кагальник… Придется, видно, нам еще долго гнезда искать.
Липа заплакала.
— Ну, ну, не плачь. Вот уладим с приморцами, тогда поедем.
Отводя в сторону растерянный, виноватый взгляд, Аниська встал с кровати.
— Ты не горюнься, — ласково добавил он и погладил Липу по голове. — В случае чего, иди на станцию и езжай прямо в Ростов. Вот тебе деньги и адрес.
Порывшись за подкладкой картуза, Аниська достал пропотевшую бумажку, подал жене.
— Вот… Тут прописано, по каким улицам идти… в городе… Там есть такие люди, что дадут тебе приют, покуда что…
Липа спрятала бумажку за пазуху. Аниська смотрел на нее усталыми глазами. События предыдущего дня и ночи словно выпили из него все силы: он чувствовал себя опустошенным и разбитым.
— Ну, пойду я… А то вот-вот казаки заявятся, — тихо проговорил он.
— Погоди, хоть рубашку зашью тебе, — остановила его Липа и, быстро отыскав иголку, принялась на нем же зашивать пропахшую потом рубаху.