Хитро щурясь, следит он за работой ватаги.
— Емельян Константинович, без весу полсотни за тоню? Идет? — заискивающе спрашивает Полякин.
Емелька оборачивается не сразу.
— Хе… За полсотни, так и быть. Только магарыч сейчас же.
Он давится смехом. В ястребиных зрачках его — уступчивость, желание мира.
Прасол доволен, трясет руку крутийского атамана. Забыта недавняя вражда.
Емелька опрокидывает в заиндевевший рот поданный прасолом стакан, выпив, зычно крякает. По очереди подходят ватажники, пьют, наливая из прислоненной к саням баклаги.
Шумит, плещется рыба. Плесканье ее отзывается в душе Осипа Васильевича, как самая приятная музыка.
Аниська, Панфил и Васька дрожащими руками выбрасывали из саней сети. Илья, стоявший у проруби с прогоном в руке, походил на сказочного богатыря, вооруженного смертоносной дубиной. Малахов уговаривал знакомого недвиговца, старшего сотни, уступить следующую очередь. Казаки, опасливо озираясь, неохотно соглашались.
— Нам чего? — говорил худой, сгорбленный какой-то хворью, закутанный в бабий платок, казак. — Нам разве жалко? А ежели хозяин, а либо атаман заприметит.
Малахов успокаивал:
— В суматохе не заприметют. Мы мигом управимся.
Еще ночью ватага, рыбалившая под началом богатого волокушника, согласилась разделить секретную тоню крутьков пополам. Каждому хотелось получить целиком нетронутую хозяйской рукой долю, а такая доля могла быть только а вытянутом на свой риск улове.
— Ладно, следующий заход ваш. Только не зевайте, — разрешил казак в бабьем платке.
Пантелей и Игнат Кобцы приготовились сыпать. Аниську при виде огромных, белых от морозов ворохов рыбы трепала охотничья лихорадка.
«Скорей… только скорей», — думал он, стоя у первой проруби и воровато озираясь на мелькавшие вокруг незнакомые лица.
И то, что люди не стояли на одном месте, а бегали, занятые своим делом, еще больше возбуждало его.
В это время к сотне недвиговцев верхом на караковом жеребце подскакал атаман Баранов. Серебристая папаха его красиво держалась чуть ли не на самом затылке, на лоб темным комом ниспадал черный с проседью чуб.
Баранов ловко съехал на лед, остановился у первой проруби, подозрительно разглядывая Кобцов, Илью и Малахова.
— Это чья сотня? — гулко октавя, спросил он.
— Петра Ивановича Калистратова, — глухо, сквозь бабий платок, ответил согбенный казак.
Аниська поглубже насунул на глаза шапку, закрылся воротником.
— Я калистратову ватагу знаю, а это что за люди? — сказал атаман, пытаясь заглянуть Аниське в лицо.
«Теперь пропали» — мысленно решил Аниська.
Атаман резвым аллюром проехал вдоль прорубей, о чем-то строго расспрашивая.
— Ну, хлопцы, кажись, засыпались. Прячьте скорей сетки, — распорядился Малахов.
Не успели крутым оттащить к саням снасть, как Баранов уже рысил обратно. Круто осадив сытого, с заводским тавром на ляжке жеребца, в упор глянул на Аниську, потом на Кобцов.
— А-а… И крутии тута! А ну-ка, со «скачков» шагом арш!
Атаман, словно играючись, помахал плеткой. Очевидно, он был очень доволен своим конем, новым мундиром подхорунжего, своей ролью на «скачке» и не особенно рассердился, узнав Малахова и Кобцов.
— Чего же вы стоите? — уже строже спросил он.
— А чего вам — жалко, господин атаман? — опираясь на костыль, выступил Панфил. — Мы людям помогаем, и они нам за это на казан рыбы.
— На казан можно, — милостиво разрешил атаман, но вдруг узнал Аниську, нахмурился.
— А Карнаухов зачем тут? — спросил он и, обернувшись к полицейским, скомандовал: — Убрать Карнаухова со «скачков»!
Полицейский усердно толкал Аниську в спину.
Аниська втиснулся в толпу, скривил губы, дрожа от бессильной ярости.
— Ты бы уж приложился да из винта прикончил. Так оно вернее, — глухо сказал он полицейскому.
— Будешь воровать, хамлюга, и с винтовки пальну, — пообещал полицейский, обдавая Аниську запахом водки и лука. Еле сдерживаясь, чтобы не ударить его, Аниська выбрался из толпы.