— Господи, помилуй! — звякнув тарелками, охнула в передней его жена.
Наступила томительная тишина.
Осип Васильевич не выдержал, грузно поднялся из-за стола и сразу вспотел:
— Вы все шутите, Александр Венедиктыч… Как это можно, чтоб царь отрекся? Не может этого быть!
Голос его дрожал.
— Ах ты, щучий атаман! Он еще и не верит! Поди-ка! А это видал? — Есаул вытащил из кармана размокший номер «Приазовского края» и сунул прасолу под самый нос. — Читай! Тут и про революцию есть… Слыхал, что такое революция, а? Р-ре-волюция! Понял, хам?
Миронов побагровел, свирепея, закричал:
— Сбросили царя, вам говорят! Сбросили хамы, мужичье, солдаты, предатели! — Есаул схватил пустую бутылку, швырнул в угол. — Вон отсюдова, селедочники!
Прасолы, подталкивая друг друга, выкатились из залы.
— Господи, Исусе Христе! — шептал Осип Васильевич, мгновенно трезвея.
Пьяная ругань гремела прасолам вслед.
Никогда еще не терпел Осип Васильевич такого унижения.
«Что же это такое? Век прожил, рыбаки с почетом снимали шапки, а тут такое поругание. И что это за шутки насчет царя?»
Осип Васильевич трясущимися руками надевал на голову шапку.
А из залы продолжал реветь хриплый бас:
— Кузька, явись сейчас же сюда, хамло! Молчать! Ах вы, скоты!
Осип Васильевич, словно спасаясь от погони, выбежал на крыльцо. Работник уже запряг лошадей, нерешительно переминался у саней.
— Завалимся, Осип Васильевич, плавать будем. Куда ехать? Ночь темная…
— Гони! — сердито крикнул Полякин.
Лошади бодро рванули со двора. Дорога сразу стала ухабистой, сани швыряло из стороны в сторону. Набрякший водой снег хлюпал под полозьями, летел из-под лошадиных копыт, окатывая прасола с головы до ног.
— Сырой, стылый ветер бил в бок, но прасол не отворачивался, сидел, не запахиваясь в шубу, подставляя ветру горячее лицо. Чувство оскорбления, обиды, страха сжимало сердце.
— Подстегни! — нетерпеливо прикрикнул, прасол на работника.
Работник обернулся, огрызнулся со злостью:
— Куда подстегивать?! Зараз ерик будем переезжать, а тут окрайницы, коням по брюхо…
Порыв ветра заглушил голос работника. Прасолу хотелось накричать на кучера, пригрозить, но незнакомая робость заставила промолчать, опасливо прижаться к выстланной ковром спинке саней.
Кони, фыркая и оступаясь, несмело вошли в воду. Лед сухо, угрожающе треснул, но ерик был не широк, и сани благополучно выскочили на другой берег.
Еще два ерика переехали благополучно, а на третьем, далёко за срединой, лед с грохотом подломился, поплыли сани. Только неистраченная сила добрых прасольских коней спасла седоков от беды. Подхлестываемый кнутом и отчаянным гиканьем, натужился коренник, в два маха достиг мели, вынес наполненные водой сани на прибрежный рыхлый наст.
Прасол и работник отделались только тем, что, стоя, зачерпнули сапогами воды.
Пока добрались до хутора, долго блуждали у берегов, выискивая устойчивые переправы, застревали в урчавших ручьями канавах, в мокром снегу. Весна наступала бурно, ошеломляюще…
Весть о свержении царя мигом облетела хутор. На базаре, на проулках собирался народ. Перед хуторским правлением возбужденно гомонили старики. Они пришли сюда прямо из церкви, где служивший обедню болезненно-тучный отец Петр Автономов старческим дребезжащим голосом объявил новость. Старики ждали атамана, многие, еще не доверяя попу, надеялись услышать какое-то новое, объясняющее события слово. Между ними в рыжих, забрызганных грязью шинелях бродили отбывающие отпуск казаки и солдаты.
На крыльце хуторского правления ужо стоял, насупясь, атаман. На сипну его свисал спущенный с золотистой кистью башлык, на ногах поблескивали новые глубокие калоши. Лицо атамана было бледным. Рядом с атаманом, нервно переминаясь на тонких ногах, стоял франтоватый офицер, сын попа, Дмитрий Автономов, и взволнованно оглядывал толпу.
Народ прихлынул к крыльцу, выжидающе притих.
Атаман снял шапку.
— Господа казаки и иногородние! Вы пришли сюда выслушать печальную весть. Любимый наш монарх, император Николай Александрович отрекся от престола. Это истинная правда, про нее уже пропечатали в газетах. Вот… — атаман помахал перед глазами слушателей газетным листком. — Государь отрекся в пользу свово августейшего брата, великого князя Михаила… — атаман запнулся, — но, но… великий князь Михаил…
Кто-то дерзко кинул из толпы:
— Тоже… гайка открутилась…
Офицер строго постучал ладонью о перила: