На лице его не было и тени изумления при виде столь нежданного гостя: видимо, прасолу еще вчера сообщили о возвращении Аниськи.
Аниська подошел к крыльцу, но не поздоровался.
— Отслужил службицу? Ишь, какой здоровяк, прямо хоть в цирк. Подымайся на крыльцо.
— Покорно благодарю, Осип Васильевич.
— Чего так? Всходи, всходи — побеседуем.
— Не о чем мне с вами беседовать.
Аниська исподлобья взглянул на прасола. Тот чуть нахмурился, постучал палкой о пол крыльца.
— Ишь ты… Ты все такой же дерзец… Не обломали, видать, тебя за тачкой как следует… — Прасол сердито пожевал оттопыренными губами. — Ты вот грубишь мне, а я все время матери твоей помогал. Хозяин ты взрослый, а не понимаешь, что обязан моей милости.
— Я же говорю спасибо, Осип Васильевич, за вашу добрость… За все спасибо: за отца, за дуб, за то, что на суде отказались говорить против Шарапа. А ведь вы знали, кто виноват в отцовской смерти. Почему же вы не оказали об этом судьям?
Пухлое, покрытое нездоровой желтизной лицо прасола сразу налилось кровью.
— Иди, иди от греха! — закричал он. — Говорить с тобой не хочу! Не знал я, что ты такой. Вот истинный каторжник, разбойник… Тьфу!
Аниська отошел от крыльца.
— До свидания, Осип Васильевич! То, чем помогали матери, в должок запишите. А Емельяну Константиновичу почтение передайте и благодарность за дубок. Небось, пополам с ним пользуетесь…
Прасол яростно отдувался:
— Пошел, пошел! Ах, ты! Матерь твою жалко, а то бы я тебя…
— Чего — вы?..
— Обратно проводил бы, вот что!
— Некуда, Осип Васильевич! Там министры царские сидят, — напомнил Аниська.
Полякин исступленно затопал ногами и вдруг, бегая по крыльцу, заорал визгливо, по-бабьи:
— Иван! Сюда! Живо! Ванюшка!..
Из сарая вышел сонный работник, осыпанный сенной трухой.
— Иван, гони его! — завизжал прасол. — В шею, в шею! Ах, сукин сын! Прости, господи, меня, грешного.
Работник нехотя двинулся к Аниське; узнав его, остановился. Аниська неторопливо пошел со двора.
У калитки он встретился с Семенцовым.
— По хутору промеж казаков о тебе слух идет плохой. Сейчас был у атамана — беспокоится. — Семенцов понизил голос. — Знаешь что, хлопец? Хоть начальство и не то, что было, но советую ухо держать востро. И здорово не разгуливать.
— Ты тоже за них? — насмешливо проговорил Аниська и кивнул в сторону голубого дома.
— Мое дело — сторона. Я только упредил тебя. Вижу, рановато ты за зубки со всеми.
Семенцов смело, по-хозяйски, просунулся в калитку. Аниська с ненавистью поглядел на его багровый, как у мясника, затылок, подумал: «Обжились, сволочи! Насосались рыбальской крови! Им и без царя не худо».
Когда шел по хутору, чувствовал на себе стерегущие, враждебные взгляды.
Не стерпел, зашел в хуторское правление. Притаясь за дверью прихожей, смотрел в тонкий просвет. На грязных стенах — портреты царя и войскового атамана, в сходской — выборные казаки, — все как было. В кабинете атамана — члены хуторского комитета; чинное спокойствие, строгость. За столом, важно развалившись, сидит атаман; рядом с ним, под портретом румяной царицы — пухлощекий, в небрежно расстегнутом френче офицер.
Офицер пренебрежительно посматривал на человека, что-то писавшего за соседним столом.
В офицере Аниська узнал поповского сына, Дмитрия Автономова, в писавшем человеке — Григория Леденцова.
«Вот как! И этот сюда попал! Хороша новая власть!» — подумал Аниська и тихонько на цыпочках сошел с крыльца.
С неделю Аниська Карнаухов ничего не мог делать, хотя прорех в хозяйстве за три года накопилось немало. Заброшенные вещи настойчиво манили к себе. Нужно было и прогнившую крышу на хате покрыть, и сарай поправить, и позаботиться о починке сетей.
Чихая от пыли, Аниська стащил с полатей старую сеть, стал развешивать ее по двору.
Тихая солнечная погода стояла уже несколько дней. Земля всюду просохла, но под тонкой и упругой ее коркой все еще держалась влага, не позволявшая подниматься пыли. Воздух был чист какой-то особенно весенней чистотой. От садов тянуло тончайшим ароматом вишневой коры, прелых листьев, молодых распустившихся почек. Кое-где уже начинали зацветать абрикосы, а вербы осыпали бледнозеленую, похожую на мохнатых гусениц, цветень.
В садах жужжали пчелы, в затишке особенно сильно парило, а из земли тянулись солнечные травы, в кустах терна цвели лиловые фиалки и желтые подснежники.
Реки в займищах были полноводны и тихи; в них несметными стаями жировала рыба, шедшая на нерест и поджидавшая с верховья Дона теплой воды. Полая вода уже начинала заливать обгорелые грядины, она блестела между камышей, застывшая и мутная, как пласты слюды.