Обычно, в такие дни на время хода рыбы для метания икры начинался запрет рыбной ловли. Но в бурном семнадцатом году с запретом почему-то опоздали.
Несмотря на это, гирла были попрежнему малолюдны. Люди равнодушно поглядывали на займища и, сидя на зеленых бугорках, предпочитали обсуждать события, сулившие какие-то особенные перемены.
Скрипнула калитка. Во двор вошел высокий, сутулый человек. Судя по одежде, это был один из отпускных фронтовиков-казаков. Аниська узнал в нем всегда жившего в нужде многодетного казака Ивана Журкина. Казалось странным, что и этому забитому, неприметному в хуторе человеку пришлось воевать. Невозможно было представить Журкина бравым казаком, скачущим в военной форме на строевом коне. Был он неуклюж, не в меру высок. На веснушчатом лице торчали редкие красновато-желтые волоски, под огромным, всегда багровым носом топырились толстые губы.
— Здорово дневал! — гнусаво поздоровался Журкин, подходя к Аниське.
— Мое почтение.
— Под рыбку ладимся?
— Как видишь. — Аниська проворно задвигал руками, расправляя полотнище сети.
— Покурить есть? — загнусавил Журкин. — Угости, пожалуйста. По всему хутору самосаду не разживешься.
Аниська отсыпал табаку в подставленную желобком горсть, все еще не догадываясь, зачем пожаловал к нему казак.
— Чего хорошего скажешь, Иван Васильевич? — спросил он.
Журкин глубоко затянулся дымом, выдохнул из огромных волосатых ноздрей две голубоватых струи, сказал:
— Выходит, что пока придется тебе смотать свою снастишку. Сматывай-ка да жалуй в правление.
Аниська усмехнулся.
— Ну, что ж. Пойду. Ты-то, Иван Васильевич, за полицейского у них, что ли?
— Не за полицейского, а за милицейского. Теперь полицейских нету. А я навроде как бы дежурный по хутору.
Войдя в правление, Аниська присел на стул, медленно осмотрелся. И здесь все было по-старому: серые стены с коричневыми, точно кровяными, подтеками, почернелая от давности, окованная железными прутами дверь, ведущая в кордегардию.
Аниська встретился взглядом с глазами Автономова.
— Откуда прибыл в хутор, братец? — притворно-вежливо спросил офицер, делая ударение на «братец».
Аниська ответил.
— За какое преступление отбывал каторгу?
Такой же краткий ответ вызвал на лице Автономова быструю тень. Аниська отвечал, свободно откинувшись на спинку стула. Автономов все нетерпеливее подрагивал пушистыми усиками. Мочки ушей и скулы его заметно розовели.
— Каким судом приговорен к каторжным работам? В какой тюрьме отбывал наказание? — подозрительно допрашивал Автономов.
Аниська усваивал смысл вопросов быстро, но отвечал пространно и нарочито уклончиво.
Автономов все придирчивее вел допрос. Его раздражало, что человек, когда-то жестоко расправившийся с казаками, был освобожден из тюрьмы и разговаривал с ним, как с равным.
Автономов белыми тонкими пальцами все быстрее вертел карандаш. На щеках его выступили багровые пятна. Выслушав последний ответ, он уже готов был накричать на Аниську, но в последний момент сделал над собой усилие и сказал сквозь зубы:
— Ты, братец, встань, когда офицеру отвечаешь. Свобода не дает права не уважать офицерского мундира.
Аниська встал, небрежно закачал отставленной ногой. Тогда, белея в скулах и раздувая ноздри, Автономов закричал высоким, срывающимся на фальцет голосом, ударяя кулаком о стол:
— Как следует! Как следует встань, хамская морда! Как стоишь?! — Автономов выскочил из-за стола, замахал кулаком перед самым носом Аниськи. — Ты думаешь, — теперь можешь не вставать перед властью? Что уже нет казачьих прав?
Автономов напирал на Аниську грудью, Аниська презрительно-спокойно пожал плечами, усмехнулся, вышел из атаманского кабинета. Вслед ему неслась отборная ругань, оглушительно хлопнула дверь.
Очутившись на улице, Аниська оглянулся. В широком окне правления мелькнуло злобное, обросшее черной бородой лицо атамана Баранова.
«Однако, как они меня боятся и ненавидят, — так бы и накинули на шею шворку, — подумал Аниська. — Да не то время: всех не перевешаешь и весь народ в кандалы не закуешь!»
Вернувшись домой, Аниська тотчас же стал собираться в дорогу. Федора встревоженно допытывалась:
— Куда это ты, сынок? Тут Панфил приходил, спрашивал, когда на рыбальство поедешь.
— Не до рыбальства теперь, маманя, — сдержанно-спокойно ответил Аниська. — Собери-ка лучше хлебца на дорогу. А Панфилу перекажи, чтобы шел нынче в Рогожкино. Да никому не говори, куда я делся.