…На краю сада Сидельновых, вдоль глубокого рва растут полувековые раскидистые вербы.
Сюда пришли Аниська и Липа.
Откинув чубатую голову, расстегнув ворот рубахи, Аниська полулежал на берегу, на разостланном ватнике, покусывая горькую сухую былинку. Липа лежала рядом, припав головой к его груди, плакала… Аниська не упрекал ее ни в чем. Стосковавшийся по женской ласке, он исступленно целовал ее сухие твердые губы, ненасытно всматривался в ее побледневшее лицо, путался пальцами в шелковистых волосах.
— Вот и стала я не женой твоей, а полюбовницей, — с горечью шептала Липа.
— Не говори так, — горячо возражал Аниська. — Ты — моя жена по праву.
Уставая от ласк, они делились воспоминаниями о прошлом и, как и детство, говорили сразу обо всем, перебивая друг друга.
— Анися, где ты теперь будешь? — спросила Липа.
Аниська задумался. У него не было пока определенных замыслов.
— Пока останусь в Рогожкино. Прятаться мне надо покуда что…
Аниська коротко рассказал об Автономове, обо всем, что передумал в эти дни.
— Видно, не суждено мне с тобой скоро успокоиться, — говорил он. — Чую, придется сцепиться кое с кем напропалую. Только не так, как раньше. Одни ничего теперь не сделаешь. Надо подаваться в город там есть настоящие люди. Они скажут, что дальше нужно делать. Эх, Липа! Шторм начинается… Зашевелились люди… Царя скинули, а паны остались, их кончать нужно. Ехал я по железной дороге из Сибири — так люди, как мурашки, снуют туда-сюда, озлели, как черти… Чуть чего, сейчас с кулаками лезут. Наболело у всех… И войну хотят кончать.
Липа слушала, склонив голову, не шевелясь.
— Куда же ты пойдешь теперь? — спросила она с тревогой.
— Где-нибудь укроюсь. Вижу, в своем хуторе стал я поперек горла у многих. Заметил я, что прасолы да атаманы правил боятся больше, чем расправы. Вот соберу подходящих людей и начну всем глаза открывать.
Липа умоляюще зашептала:
— Не трогай их, Анисенька, будь они прокляты. Загубят они тебя, а все одно на своем не поставишь.
Аниська молчал, недобро кривя губы. Небо на востоке начало зеленеть. В камышовых зарослях закрякали дикие утки. В хуторе прокричал петух.
Липа вскочила.
— Ох, засиделась я, Анисенька! Кинутся наши, а меня нету… Побегу я…
Привстав, Аниська удержал ее за руку, накинув на ей плечи пиджак, снова привлек к себе.
Липа с трудом освободилась из его объятий, шагнула к саду, потом вернулась, проговорила с тоской:
— Как вспомню, что надо ворочаться к Сидельниковьм, сердце обливается кровью. Выручи меня, Анисенька, возьми от них. Никого мне не надо, кроме тебя. Судьба моя, родимушка!
Она приникла к Аниськиному плечу и вдруг, как бы устыдясь своего порыва, закрыв лицо руками, пошла к саду.
Аниська долго молча смотрел ей вслед. Что мог ответить он, сам лишенный крова и гонимый атаманами?
Той же ночью Федору Карнаухову разбудил осторожный стук. Все еще не догадываясь о причине поспешного ухода Аниськи в Рогожкино, она вскочила с постели и, шлепая босыми ногами, выбежала в сени.
В ответ на ее оклик за дверью зашептались, потом послышался притворно-мирный голос Ивана Журкина:
— Пусти, Федора Васильевна. Дело есть.
— Какое дело? Говори через дверь.
— Открой, открой! — настойчиво потребовал Журкин. — Нам хозяина нужно.
Федора почуяла опасность. Хитрость матери, решившей запутать следы сына, проснулась в ней. Нарочито громко зевая, она отворила дверь.
В хату ввалились Иван Журкин, атаман Баранов и Дмитрий Автономов. Автономов, легонько помахивая плетью и поскрипывая боксовыми сапогами, прошелся по хате. Федора заметила торчавший из-под пальто атамана медный наконечник ножен шашки.
— Где хозяин, Карнаухова? — резко спросил Автономов.
— А хозяина-то и нету…
— Где он?
— Как с утра пошел, да и досе не было. Вчера, кажись, между словами слыхала, будто в Таганрог собирался.
— Врешь! — вскричал Автономов и, подбежав к кровати, на которой лежала Варюшка, сдернул с нее лоскутное одеяло.
Девочка взвизгнула, оправляя сорочку, бросилась к матери.
Автономов кончиками пальцев стал хватать ситцевые убогие подушки, — брезгливо морщась, сбрасывал их на пол.
Атаман, кряхтя, заглядывал под кровать, за печку, тыкал ножнами в горку сваленных на сундуке лохмотьев. Иван Журкин, виновато опустив голову, стоял у дверей, мял в руках казачий картуз.
Дмитрий Автономов, тяжело дыша, снова подступил к Федоре.
— Ты, Карнаухова, уже пожилая женщина, а бессовестно врешь! Ты знаешь, где сын…