— Чего ты меня пришел разорять! — взвизгнула вдруг Федора, надвигаясь на Автономова.
— Молчать! — замахнулся Автономов плетью.
Атаман придержал его руку.
— Плюньте на нее, Дмитрий Петрович. Все равно — не пособится. Чай, не иголка, найдем…
Автономов и атаман вышли. Иван Журкин, следуя за ними, стукнулся головой о притолоку, выругался, сказал метавшейся по хате Федоре:
— Ты, Федора Васильевна, сказала бы уже правду. А то все одно покою не дадут. Набедокурил твой сынок по завязку, Так что иди и повинись.
— Не буду я ни в чем виниться! — закричала Федора. — Мой сын ни в чем не виноват! И теперь он атаманам в руки не дастся! Прошло то время. За него люди добрые вступятся.
Точно какой-то свет озарил внезапно душу Федоры, придал неслыханную смелость ее словам. Этот свет была та правда, которую уже ясно видел ее сын и в которую верила она сама. Чутье подсказывало ей эти слова.
Почуяв в голосе женщины новую бесстрашную силу, Иван Журкин опасливо пятился за дверь и вдруг, хлопнув ею, выбежал на улицу.
Укрывшись у казака Красильникова, Аниська стал обдумывать дальнейший план действий. Сидеть покорно, сложа руки, и ждать ареста он не мог. Нужно было на притеснения хуторских властей отвечать таким же упорным сопротивлением. Жажда борьбы, как в былое время, пробудилась в нем.
Вечером на другой день в хутор Рогожкино явился Панфил Шкоркин. В полутемной каморке красильниковского куреня, единственное окно которого выходило в залитое водой займище, друзья встретились для короткого совещания.
Устало дыша и вытирая рукавом грязной рубахи пот с липа, Панфил рассказал товарищу об обыске.
Аниська сидел на деревянных нарах, среди рыбачьей рухляди и слушал, насупившись, не перебивая, а когда Панфил кончил, заговорил:
— Я уже все обдумал, Шкорка, с этой властью у нас мира не будет. И надо ей, пока суть да дело, вставлять палки в колеса. Надо собирать неимущих рыбаков и вообще бедных людей, гуртовать их в ватаги, раздобыть оружие, чтобы не подчиняться такой сволочи, как Автономов, и жить вольно…
Панфил нервно поежился, вертя в руках костыль.
— За ружьями дело не станет. Их мы добудем, а дальше что? Опять пихрецов шлепать?
Аниська презрительно усмехнулся, вскочив с нар, прошелся, по каморке.
— Дело не в одних пихрецах, а во всех порядках и законах. Мы им напоминать будем своими выстрелами, что еще не все кончено. Пусть понимают, что запретные вешки в заповедных водах не там стоят, где нужно. Мы будем охранять свои новые вешки и свои права. Пусть нас не касаются, мы будем жить по-своему, а кто ткнется в нашу ватагу со своим указом, тому покажем пулю.
Панфил с сомнением смотрел на товарища.
— Это ты, Анисим Егорыч, широко замахнулся. Пороху хватит ли?
— Хватит. Нужно пример другим подавать. На каждом шагу людям глаза открывать. Нам сказали — свобода, вот мы и будем требовать свободы.
— А где мы возьмем дубы? — спросил Панфил. — Ведь нам не один понадобится.
— Найдем, — Аниська задумчиво помолчал. — У меня есть немного деньжат, их мне ссудил Прийма. Остальное соберем у крутиев и на торгах пару дубков подберем. А там, когда узнают рыбалки, чего мы хотим, сами к нам начнут приставать.
Аниська зашагал по каморке, продолжая с возрастающим воодушевлением:
— В нашу ватагу пойдут все старые ватажники. Пантелей Кобец — раз. Это закадычный друг Якова Малахова. Он согласится. Сазон Павлович — два, Максим Чеборцов — три. Илья Спиридонов, Ерофей Петухов, Лука Крыльщиков. Да мало ли? Обиженных у прасолов много. Я займусь берданками и дубами, а ты, Панфил Степаныч, — людьми. Согласен?
— О чем разговор! — весело согласился Панфил.
— Наделаем мы им переполоху, — потирая руки, с угрозой заговорил Аниська. — То они нас путали, теперь мы их попугаем. Организуем отряд, я поеду в город, пойду к рабочим, среди них есть эти самые люди — большевики-революционеры. Они нам помогут. И спихнем к чорту атаманскую власть по хуторам.
— Дай бог, — стукнул костылем Панфил. — Горит у меня в нутре, Анисим Егорыч, горит. Конца не вижу, до какого бережка приплывем мы, а чую — дальше никак нельзя так жить. Только боюсь — нехватит у нас силы атаманскую власть скинуть. Большое дело ты затеял, Анисим Егорыч. Не шуточное…
Панфил ушел. Стук костыля постепенно затих за окном…
Матвей Харитонович Красильников был давний соперник рогожкинского прасола Козьмы Петровича Коротькова и назло ему не гнушался ничьей помощью. Он отличался от своих собратьев, крупных сетевладельцев, тем, что не требовал от членов своих ватаг непосильных вкладов и принимал на работу самых захудалых и обездоленных.