Емелька спешил. Узнав издали черную, поблескивающую на солнце окраску «Смелого», он замахал руками, требуя остановиться.
— Матвей Харитонович, придержи дубок, пожалуйста, — попросил Аниська стоящего у руля Красильникова.
— Это зачем? — не сразу поняв желание Аниськи, спросил старик.
— Возьми правее, говорю. Уважь.
Красильников, тихо посмеиваясь, следил за настойчивыми сигналами Емельки.
— Подразним его, никак? — спросил он, — Только гляди, чтобы не сцапали тебя пихрецы.
Красильников повернул ручку руля. Дуб изменил курс, замедлил ход. К нему мигом пришвартовался Емелькин каюк. С кошачьим проворством Емелька перелез в дуб.
На насмешливое приветствие Аниськи он не ответил, перескочив через ряд сидений, подошел к Красильникову.
Видимо, решил он говорить с настоящим хозяином, который один, по его убеждению, мог перехватить ценную покупку.
— Хе… Чего так поспешаешь, Матвей Харитонович? — спросил он. — Чужое добро купил, так стыдно хозяину в глаза смотреть?
— Отчего — стыдно? — ухмыльнувшись, пожал плечами Красильников и кивнул на Аниську. — Он покупал — не я. Пусть ему и будет стыдно.
Емелька, как бы не заметив издевательского кивка, продолжал:
— Нахрапом хочешь дубок взять, Матвей Харитонович. Хе… Быть может, поладим миром? — Он понизил голос. — Кажи, сколько хочешь отступного?
Аниська, все время стоявший в сторонке, подошел к Емельке.
— Со мной говори об отступном, Емельян Константинович. Я выкупил у казаков свой дуб.
Аниська с ударением выговорил слово «свой». Бледность покрыла Емелькины щеки.
— А-а… Так это ты покупатель!.. Хе… Тогда другое дело, — тихо проговорил Емелька.
— Свое вернул, Емельян Константинович, кровное, — повторил Аниська насмешливо-спокойно.
Емелька чуть заметно мигнул, и двое дюжих молодцов из его ватаги предусмотрительно встали за его спиной.
Аниська взялся за веревку кливера, поправил на лице повязку. Пихрецы, стоявшие на берегу, следили за тем, что происходило на дубе.
Все еще не теряя надежды на победу, Емелька снова обернулся к Красильникову. Чутье барышника подсказывало ему, что Аниська не за свои деньги купил дуб.
— Хе… Матюша… — вкрадчиво предложил он, — возьми четыреста. Плачу наличными.
И опять, сдерживая смех, Красильников кивнул на Аниську:
— Сказано: ему плати. Чего пристал?
— Восемьсот давай, Емельян Константиныч. Так и быть уступлю, — издеваясь вставил Аниська.
Не промолвив больше ни слова, Емелька спрыгнул в каюк. За ним молча последовали его телохранители. Оттолкнувшись веслом от дуба, он прохрипел со сдержанной яростью:
— Ладно, Карнаух! Я еще с тобой поквитаюсь!
— Это верно, Шарап, с тобой мы еще не в полном расчете! — крикнул Аниська и повернул кливер под упругую струю ветра.
«Смелый» легко побежал по волнам, оставив Емелькин каюк далеко за собой. Один из пихрецов по сигналу Емельки, а может быть, просто из озорства, выстрелил вслед, и шальная пуля визгливо пропела над головой Аниськи, продырявила парус.
«Смелый», словно чайка, расправившая крылья, летел все быстрее. Вместе с ним., казалось, летело в солнечную даль Аниськино ликующее сердце.
Над хутором Рогожкино густели тихие майские сумерки.
В тяжелом, рясном цвету стояли акации. Их белые лепестки осыпались на мутную воду метелью нетающих снежинок. Где-то далеко, в займище, словно из-под земли, гудела выпь.
Воровато озираясь, нащупывая возвышенные, начавшие подсыхать места (разлив Дона уже опадал), Аниська пробирался ко двору Красильниковых. Возле калитки встретился с Панфилом.
— А я с радостью, — не удержался Аниська, — Дубок-то я перехватил у Емельки.
— Я уже знаю.
— Ну, как рыбаки?
— Сазон Павлыч, когда узнал, что ты собираешь ватагу, аж затанцевал. Орет во всю глотку, радуется. Пантелей тоже… Завтра все тут будут. Со своим дубом. У них ведь тоже дубок есть.
— Хорошо. А оружие как?
Панфил почесал в затылке.
— Насчет этого плоховато. Пять дробовиков достали да берданку.
Аниська вздохнул:
— Винторезов бы парочку, ну, да ладно. У пихры винтовок много.
Панфил многозначительно кивнул в сторону красильниковского дома.
— Там — гости…
— Кто такие?
— Одного знаю, а другой — не из наших. Ох, и хитрый этот Матвей. Так, по обличию — прасол, а дела затевает — не поймешь. Вот и тебе денег — ссудил.