Друзья вошли в горницу. За столом сидели Красильников и двое приезжих. Высокая лампа на фарфоровом пьедестале освещала просторную горницу. Матвей Харитонович угощал гостей кофе с медовой халвой и каймаком, как всегда, что-то рассказывал.
— А-а, донские развеселые! — приветливо встретил он Аниську и Панфила. — Заходите, садитесь… Аннушка! — позвал он жену. — Поднеси еще каймачку.
Аниська присел к столу, бросая испытующие взгляды на гостей. Один из них, одетый в старую казачью гимнастерку, упорно отворачивал от света свое остроскулое угрюмое лицо.
Другой гость, горбясь, помешивал в стакане ложечкой. Он был лыс, сутул, одутловат. Маленькие голубые глаза смотрели устало, задумчиво. Одет он был в засаленную ластиковую блузу мастерового, из бокового кармана торчали металлические хвостики очков. Пальцы его были длинные и крючковатые, с выпачканными в черный лак ногтями.
— Хлопцы, обзнакомляйтесь. Это наши головорезы — крутни. Это мой компаньон Карнаухов, Анисим Егорыч, — отрекомендовал Красильников Аниську.
Тот протянул сухоскулому руку и тут же опустил ее, словно подрубленную. Гость смотрел на него знакомым улыбчивым взглядом.
— Пашка! Чекусов! — изумленно вскрикнул Аниська.
Панфил хихикнул, стукнул костылем.
— Глянь-ка, старые знакомые объявились!
Аниська тряс Чекусову руку. Тот угрюмо усмехался, отчего смуглая, в огневом румянце, кожа, туго обтягивавшая скулы, собиралась в густые морщины.
— Узнал-таки, — прохрипел Чекусов и оскалился, обнажив широкую щель на месте когда-то выбитых в драке зубов.
— Как не узнать! Помнишь, как сражались мы на Чулеке за шараповское счастье? Здорово мы вам, казакам, намяли тогда бока.
— Кто — кому? Припомни лучше. — Чекусов ущипнул рыжевато-сивый закрученный в стрелку ус. — После того много воды утекло.
Аниська с любопытством разглядывал Чекусова. В памяти его проносились затуманенные временем обрывки воспоминаний: пасмурный хмурый день, закостеневшее тело отца на столе в рыбачьей хате, унылый шум дождя за окном, жаркий бой с Емелькиной ватагой на берегу моря. Тогда казак Павел Чекусов с особенным ожесточением дрался с иногородними.
Аниська уже знал об участии Чекусова в бабьем бунте, но это не рассеивало до конца горьких воспоминаний и давнишней неприязни к казаку.
— Каким ветром принесло тебя сюда? — насмешливо спросил он.
— Таким же, что и тебя, — суховато ответил Чекусов.
Аниська подмигнул:
— Я знаю, что ты за орел теперь. Войско донское позоришь, да?
— Помалкивай, — нахмурился казак.
— Ладно, что было, то сплыло. Где теперь скитаешься? — спросил Аниська.
— Вот с Иваном Игнатьевичем, — Чекусов кивнул на товарища, — работаю в ростовских железнодорожных мастерских. Ты теперь меня Чекусовым не зови, — предостерег Аниську казак. — У меня теперь фамилия — Селезнев, понял?
Обернувшись к Красильникову, продолжал деловито:
— Так вот, хозяин, мы приехали к тебе по делу. Кстати и компаньон твой тут. А дело у нас такое: ты рыбку сейчас сдаешь прасолам и здорово барышуешь. А мы хотим, чтобы ты продал нам рыбку по сходной цене.
— На каких условиях? — спросил вспотевший от кофе Красильников.
Аниська насторожился.
— Об условиях мы долго с тобой говорить не намерены, — вызывающе подчеркнул Чекусов. — Это я посоветовал рабочему комитету обратиться к тебе. Слыхал я, что ты дешевле можешь рыбу продать. Вот и приехали к тебе.
— Почем же ты хочешь взять рыбу? И сколько вам надо? — осведомился Матвей Харитонович.
— Этак пудиков двести, для начала, — неуверенно ответил Иван Игнатьевич и осторожно поставил на стоя порожнее блюдечко.
— Чтоб долго не разговаривать, вот такая цена будет… — сказал Красильщиков и назвал цену.
Аниська удивленно взглянул на Матвея Харитоновича: цена была очень низкая, необычная.
Красильников кивнул на Аниську и Панфила.
— Главное от них будет все зависеть. Рыбу не я буду ловить, а они… Ежели они согласны, то можно и по рукам.
Аниська вскочил, протянул Чекусову руку.
— Держи, Пашка, руку. Я согласен на меньшую цену. Ведь это рабочим, я так понимаю.
— Да, рыба пойдет семьям рабочих, — кивнул Иван Игнатьевич. — И вы должны сами доставлять ее в город.
— Доставим, товарищ, в этом и сомнения никакого не может быть, — радостно вскрикнул Аниська, сияя глазами.
— Вот и лады. Договорились, стало быть, — сказал Красильников.
Ночью к Аниське явились Пантелей Кобец и Сазон Голубов с целой ватагой. Аниська и Панфил, ночевавшие у Красильникова, приняли от крутиев оружие: пять дробовых ружей и две пулевых полузаржавленных берданки. Но после разговора с Чекусовым и Иваном Игнатьевичем он не знал, что делать с этим оружием. Вчерашние замыслы теперь казались слишком самонадеянными и по-ребячьи необдуманными. Против кого он вздумал бороться с такими ничтожными средствами? Опять против рыболовной охраны? Не об этом говорили городские гости.