Вечером рыбаки зашли к Ивану Игнатьевичу. Тесовый домик на глухой улице Темерника, двор, стиснутый со всех сторон такими же убогими домами, обнесенный дощатым покосившимся забором, чахлые акации, — вот и все хозяйство Ивана Игнатьевича.
В низкой комнатушке — удушливый запах столярного клея и лака. В прихожей, на верстаке, — набор инструментов: рубанков, стамесок, пил-ножовок, пилочек. Связки дикта, готовые, уже выпиленные формы разложены на скамье.
Рассевшиеся по углам рыбаки заняли половину комнаты. Все в этом жилье было маленьким: маленький стол, почти игрушечная печка, подслеповатые окна, да и сам Иван Игнатьевич выглядел тут ниже ростом.
Словно боясь неосторожным движением что-либо сломать, Аниська сидел не двигаясь, молча. За чаем разговорились о событиях на фронте, о бесконечных посулах Временного правительства, о забастовках, о городском совете, где, по словам Ивана Игнатьевича, хозяйничали меньшевики и эсеры.
Жена Ивана Игнатьевича, бледная и такая же маленькая, как и все в этом доме, второй раз вскипятила самовар, когда пришел с работы Павел Чекусов, закоптелый, весь пропахший мазутом и по обыкновению сердитый.
Аниська с усилием раскрывал слипавшиеся от усталости веки, ловил каждое слово. Казалось, люди эти знали обо всем, и Аниська проникался к ним все большим уважением.
Чекусов достал из кармана маленькую, с тусклым шрифтом газету, подал Ивану Игнатьевичу.
— Читай-ка, папаша. Да погромче. Тут, прямо сверху начинай.
Иван Игнатьевич бережно развернул газету.
— Э, вот она… «Солдаты и земля!»— воскликнул он таким голосом, будто увидел давнего хорошего друга.
Скупые слова воззвания начинались сразу деловито и кратко:
— «Никакие „свободы“ не помогут крестьянам, пока помещики владеют десятками миллионов десятин земли, — стал читать Иван Игнатьевич. — Надо, чтобы все земли помещиков отошли к народу. Надо, чтобы все земли в государстве перешли в собственность всего народа. А распоряжаться землей должны местные Советы крестьянских и батрацких депутатов…».
«А сейчас кто распоряжается?» — мысленно спросил, себя Аниська, но следующий вопрос, отчетливо произнесенный Иваном Игнатьевичем, прервал его размышления.
«Как добиться этого? Надо немедленно устраивать по всей России, в каждой без исключения деревне Советы крестьянских и батрацких депутатов по образцу Советов рабочих и солдатских депутатов в городах. Если сами крестьяне и батраки не объединятся, если сами не возьмут собственной судьбы в свои собственные руки, то никто в мире не поможет, никто их не освободит от кабалы у помещиков».
Аниська слушал… Панфил Шкоркин, опершись на костыль, казалось, задремал. Постаревшее лицо его, обросшее редкой седеющей бороденкой, с растрепанными усиками над полуоткрытым ртом, выражало беспомощную усталость. Угрюмый Чекусов сидел сгорбись, и только глаза его горели с каждым словом статьи жарче и злее. Долговязый Пантелей Кобец тупо смотрел в пол, а один из городских гостей, краснощекий увалень, с головой, подстриженной «под ежика», покрякивал от удовольствия при каждой фразе воззвания.
Закончив чтение, Иван Игнатьевич аккуратно свернул невзрачную на вид газету.
Аниська беспокойно задвигался на табуретке, спросил:
— Это кто же такую газету пропечатал, а?
— Статью писал товарищ Ленин, Владимир Ильич, — с гордостью пояснил Иван Игнатьевич.
Аниська обрадованно подумал: «Вот и здесь Ленин. Он всюду и не забыл о нас…»
И Аниська вспомнил тоненькие брошюрки, которые он читал тайком в иркутской тюрьме.
Ночью, лежа рядом с Панфилом, Аниська шептал ему на ухо:
— Ну, Панфил Степаныч, слыхал, что Ленин советует людям? Только невдомек мне, где те концы, за какие хвататься нашему брату. Концов-то этих, оказывается, много. Хватишься, да не за тот, и пошло все прахом.
Панфил с трудом открывал сонные глаза, бормотал:
— Вот за Ленина и надо крепче держаться. И поступать так, как он велит.
В соседней комнате храпели люди, неровно тикал будильник. Тяжелый запах вареного клея наполнял комнату. На полу шуршали тараканы…
Аниська не мог заснуть, вышел во двор.
Предутренняя свежесть майской ночи пахнула в лицо. Начинало светать. Такой же крепкий и густой, как где-нибудь в глуши над Доном, аромат акаций струился по узким переулкам. Вдалеке, по скату бугра, блестели рассыпанные в беспорядке огни города. С вокзала доносились короткие свистки паровозов.
Аниську охватило желание поскорее выбраться из города. Он вошел в дом, разбудил товарищей. Иван Игнатьевич проводил гостей до калитки, вручил Аниське тугой увесистый сверток.