Дикопольский тихо всхлипывал.
Все было настолько правдоподобно, что Лохвицкий уже упрекал себя: зачем затеял все это дело?
Комендант повернулся к Лохвицкому:
— Человека семейный вопрос мучает, а заместо помощи его сюда притащили.
И, желая проверить, какое впечатление произвел рассказ задержанного на стоящего у окна военного, спросил:
— Пущай к детишкам идет, а? Как думаешь, товарищ Окулов?
Услыхав фамилию военного комиссара города, Дикопольский невольно втянул голову в плечи. Было страшно взглянуть в ту сторону, где молча стоял Окулов. Одна надежда, что он в этом обличии неузнаваем, помогла Дикопольскому удержаться на задрожавших ногах.
Какая непростительная глупость, что он не уничтожил письмо Ольшванга! Ведь хотел это сделать, хотел! И не сделал. Сохранил. Чего бы только сейчас не отдал, чтобы не было в подкладке жилетки этой папиросной бумаги. Господи, только бы не нашли. Только бы…
Чем дольше всматривался Окулов в задержанного, тем отчетливее вспоминались митинги, на которых часто выступал один и тот же эсер. Ловко умел этот краснобай головы дурачить. Не сразу Окулов раскусил истинный смысл эсеровского лозунга: «Земля и воля»… Это, конечно, он… Вот где привелось встретиться!
Окулов приказал тщательно обыскать задержанного.
— Не несет ли папаша подарочки детишкам! — Окулов засмеялся.
Дикопольский машинально продолжал шептать выученную и теперь казавшуюся ему самому правдой ложь:
— Для них лучшим подарком буду я… сам… Их отец…
Окулов шагнул к Дикопольскому и резко сказал:
— Перестань ваньку валять! С кем из местных эсеров должен встретиться? Ну!
Дикопольский открыл рот, собираясь что-то сказать, но, обмякнув, опустился на пол.
7
Лохвицкий вошел в просторную приемную перед кабинетами управляющего и главного инженера и, не снимая папахи, прохрипел, обращаясь к Ляхину:
— Где получить пушки из ремонта?
Ляхин, скучавший за внушительным английским бюро, взглянул поверх очков, соблюдая солидность, подобающую новой должности секретаря.
— Кто будешь?
Услыхав, что перед ним командир Камышловского полка, о славных боевых делах которого было известно на заводе, Ляхин сперва не поверил. Он поднял очки на морщинистый лоб, внимательно разглядывая грязный полушубок с оторванной и обгорелой полой.
— Что? Не похож? — Лохвицкий хотел засмеяться, но вместо этого у него в горле что-то забулькало.
— Документы, — строго приказал Ляхин.
— Молодец. Проверяй!
Комполка протянул потрепанное удостоверение. Ляхин прочел бумажку, рассмотрел штамп и печать и, старательно сложив, вернул.
— Действительно… командир! — И опустил очки на переносицу.
Лохвицкий подошел к печке, потрогал белоснежный кафель.
— Топили… Хорошо…
Ляхин заметил: руки у командира маленькие, как у женщины, с набухшими разводьями вен, а на мизинце правой руки перстень старинной работы. «Из бывших», — с неприязнью подумал Ляхин, но тут же невольно пожалел пожилого человека, устало прижавшегося к печке.
— Кипяточком побалуешься? — спросил Ляхин. — Все одно Прохора… гм… товарища Пылаева дождаться надо.
Ляхин налил в жестяную кружку кипятку из большого медного чайника и подал Лохвицкому.
— А сластей нет. Хлебаем и припоминаем, как раньше рафинадом баловались.
— Спасибо, — просто ответил Лохвицкий и, сняв папаху, придвинул стул к печке.
А Ляхин, все больше поддаваясь охватившей его жалости, вынул из ящика бюро ломоть хлеба и отломил половину.
— На.
Лохвицкий ел хлеб маленькими кусочками, запивая кипятком с таким удовольствием, словно его угостили неизведанным кушаньем.
— Ох, и прет Колчак! Что ни час — ближе… Подзадержать бы, а, товарищ командир?
— Подзадержать? — передразнивая, ответил Лохвицкий. — А позвольте спросить: чем? Голыми-то руками? Патронов нет, пушки старые, еще с германской, а у них все новенькое, иностранное.
Почувствовав, что командир не может говорить спокойно и ему нелегко признаваться в слабости своего полка, Ляхин захотел подбодрить его.
— Дай срок, всего будет, еще покрепче иностранного. Перетерпеть надо. Буржуй не дурак. Не хочет, чтобы мы силу набрали, торопится удушить нас. Понял, а?
Командир полка несколько раз кивнул головой.
— То-то оно, голуба.
Голова командира в знак согласия опять опустилась, но больше не поднялась. Он спал, и Ляхин осторожно, чтоб не разбудить, вынул из рук Лохвицкого пустую кружку.