Он выпрямился и огляделся по сторонам. Дом располагался у реки, на грязном песчаном берегу. В ранних лучах утреннего солнца воды реки медленно текли к морю, гладкие и маслянистые. Местность была плоской и унылой. Вдоль песчаного берега, вдоль реки до самого моря тянулась заболоченная низина. Тонкие деревья были по-осеннему голыми и напоминали причудливые скульптуры из костей, раскрашенные темной высохшей кровью.
Он опустил топор и закрыл глаза. Этим утром все было по-другому. Потому что Эстер больше не была матерью.
Бо́льшую часть ночи она пролежала без сна, глядя на ребенка. Она находила его обворожительным. Его маленькая грудка двигалась вверх и вниз, кулачки постоянно сжимались и разжимались, словно хватая каких-то невидимых существ. «Ангелов или демонов…» — подумала Эстер. Личико его кривилось, губы выгибались, рот что-то жевал. Он напоминал маленького персонажа из мультфильмов Диснея. Не реального умирающего младенца, а воображаемый спецэффект.
Постепенно он настолько ослабел, что уже не мог больше двигаться. Его дыхание стало неглубоким и в конце концов остановилось. Лицо и руки перестали дергаться. Все еще очарованная, Эстер опустила к нему голову, стараясь услышать, как его тело покидает последний глоток воздуха. Его последний вдох. Она уже скучала по нему. Но это ничего не меняло. Ребенок был мертв.
Он лежал в своей колыбельке, неподвижный и безжизненный. Как будто ему требовалось заменить батарейки. Эстер попробовала растормошить его. Он не двигался. Она толкнула его еще раз, на этот раз сильнее. Он по-прежнему не шевелился. Она согнула его, теперь уже двумя руками. Он слегка покачнулся, но когда она убрала руки, вернулся в прежнее положение.
Вот так. Ребенок умер. Она больше не была матерью.
Эстер почувствовала что-то внутри, какую-то боль, как будто из нее вынули что-то такое, чего уже никогда не восстановишь. Это чувство вызвало воспоминание о другом, старом, но очень похожем ощущении того, что из ее тела что-то забрали. Вырезали из нее. Она пыталась не вспоминать об этом, боролась против того, чтобы это возвращалось в ее сознание. Безуспешно. Она годами старалась не пускать это в свою голову, потому что, когда это чувство охватывало ее, она не могла с ним справиться и оно погружало ее в глубокую депрессию, которая могла затянуться на несколько дней и даже недель. Она просто апатично слонялась по дому, ничего не делая, не готовя еду, и только плакала о том, что потеряла. И от этого не было никакого лекарства. Она просто должна была это перетерпеть.
Она боролась с этим снова и снова. Лежа на кровати, опустив руки между колен, она крепко сжимала их бедрами и раскачивалась вперед и назад.
— Нет… нет… не возвращайся, все хорошо. Все должно быть хорошо…
Ничего не помогало. Воспоминания, которые долгое время подавлялись, были уже опять здесь. Снова она чувствовала, как ее пронзает чувство вины, боль и унижение. Как она голая медленно ползет по полу, из нее льется кровь и другие физиологические жидкости, а в ушах звоном отдаются жестокие, полные ненависти слова. И эта боль, пронизывающая все ее тело, тяжело бьющаяся в сердце. Это было больше, чем может выдержать человек. И уж точно больше, чем мог выдержать человек, которым тогда была она.
Снова в памяти всплыло, как боль и унижение привели ее в кухню. Заставили выдвинуть ящик стола. Она едва могла видеть, что делает, стекавшие ручьем слезы застилали глаза.
— Остановись… останови это…
Она по-прежнему раскачивалась на кровати, свернувшись в клубок в позе эмбриона и крепко зажав руки между бедрами. Но долго подавлявшиеся воспоминания никак не уходили, поддерживаемые видом лежащего рядом мертвого ребенка. Они никогда не прекратятся.
— О господи… нет…
Она видела, как ее рука снова открывает ящик, тянется к ножу…
— Нет…
Она еще крепче сжала руки, плотно зажмурила глаза.
— Пусть это прекратится… нет… я не хочу…
Она берет нож… Чувствует прикосновение холодного и острого лезвия к мягкой плоти внизу живота. И нажимает. Сначала осторожно, чтобы понять, каково это, чтобы увидеть, сможет ли выдержать такую боль…
Слов больше не было, остались только приглушенные невнятные всхлипывания.
Но что значила эта боль по сравнению с той, что бушевала у нее внутри? Она снова придавила нож, уже сильнее. Из пореза под лезвием потекла кровь. Было просто щекотно и совсем не больно. Она не могла назвать это болью. Пустяки. Ничто по сравнению с бушевавшим у нее внутри ураганом.
Она чувствовала, как ее рука опускается между ног, хватает кожу и хрящи, оттягивает их…