Не знаю, что тогда перемкнуло во мне, что не позволило уехать, но явно не новый любовник, почтенный отец семейства, который любил, когда я понарошку кричала и отбивалась. Да и патриоткой до мозга костей я не была. По всему получалось, что я тупо хотела умереть от голода, но зато в каком-то хорошо известном мне месте – больше дельных причин я не отыскала.
Хотя нет, не так. Я нашла какие-то причины в последний момент, когда мы уже отъехали, наобнимавшись с Алом и наревевшись в его багровый пиджак.
Увидев, как в окне отдаляется Новый Орлеан, я взметнулась, и словно в горячке несла самую настоящую околесицу, пока не выскочила на следующей станции, крича Рози, что мне очень жаль, но уехать я не могу. Она даже не успела сунуть мне денег: я извернулась, чувствуя себя виноватой и за проезд, оплаченный из её кошелька, и за возложенные на меня надежды.
Как бродячая собака, учуявшая родные улицы, я примчалась обратно, чтобы… Нет, в этой истории не будет принца, богатого дядюшки и феи-крёстной. Я вернулась в разруху, место, где не было работы и воцарились продуктовые карточки.
Тут-то я и узнала о своей болезни. Мимзи ошиблась – это был не солитер, а закидоны моего собственного тела. Оно жгло энергию так, будто я не только походила, но и являлась маленьким зверьком вроде землеройки, которой было положено есть во сколько-то там раз больше веса собственного тела ежедневно. Да, быть может, в таких объёмах пища мне не требовалась, но однажды я попросту дошла до точки.
Во время голода не до любви, не до секса. Всё отключается, поскольку нет сил. А без этого я была не нужна своим любовникам: теперь я стала для них непозволительной роскошью, стулом из красного дерева, который безжалостно сжигают в лютую зиму, понимая, что для него нет дороги назад. Но я была тем самым стулом, который, будучи брошенным, в состоянии сжечь себя сам.
Голодная и слабая, я не оказала никакого сопротивления, когда какая-то гопота прижала меня в переулке, подбираясь к спрятанным в чулке продуктовым карточкам.
– Берите… моё тело, делайте… что угодно, только оставьте… Оставьте еду, – шептала я, уже понимая, что это бесполезно. Они измяли и изорвали меня, оставив умирать на грязном асфальте. Всё, что я могла предпринять, это выползти на главную улицу, чтобы те, кому повезло больше, презрительно поджимали ноги и обходили меня, качая головой и про себя говоря что-то вроде «Маленькая потаскушка умирает, вот же какое дело». Сейчас я понимаю, что, наверное, не имело смысла винить их, но тогда во мне оставалась только усталая ненависть да голодная, прожигающая пустота в желудке, силящемся переварить самого себя.
– Ох, милая, – прозвучало вдруг надо мной. Этот голос… Я прохрипела его имя, но воспалённые связки не выпустили ничего, похожего на речь.
Ал. Это был он, его прохладные руки, его пиджак. Он взял меня, положив головой на плечо, как маленького ребёнка, и я, помнится, подумала о том, что моё чумазое платье перепачкает его с ног до головы.
Я не видела Аластора с самого начала кризиса, избегала встречи с ним, хотя это и было глупо с моей стороны. Бессмысленная бравада некоей гордости, которая мнила себя флагом, а на самом деле была старой газетой, треплющейся на ветру. Но что бы я ему сказала? «Прости, я похерила шанс, который ты подарил мне»?
Мысли вроде этих вяло бороздили мой мозг, пока саму меня куда-то несли. Каждый раз, когда я разлепляла глаза, жизнь отказывалась давать мне подсказку насчёт маршрута. Должно быть, Аластор больше не смог снимать квартиру в городе и вернулся в егерскую сторожку, где и жил когда-то. Но, честно говоря, мне было наплевать на то, каким окажется мой пункт назначения.
Я забылась сном, и из небытия меня вырвал восхитительный запах варёного мяса. Телятина! Где он, во имя всего Нового Орлеана, смог достать телятину?
Или это какой-то дикий зверь?
Я приподнялась на локте, принюхиваясь.
– Очнулась, милая? – повернулись ко мне знакомые карие глаза, – Лежи, не вставай, ты сильно ослабла.
– Еда… Дай мне… пожалуйста…
– Скоро будет готово. Прости, не могу дать тебе ничего другого.
Он что, шутит?! У него ведь было мясо, о чём другом я могла мечтать?!
Мы действительно были в сторожке, и мой перевозбуждённый нос нет-нет да улавливал горькие запахи трав, висевших то тут, то там. Настоящая хижина бокора, кто бы мог подумать.
На мне было какое-то другое платье.
– Нифти, извини, что переодел тебя без твоего разрешения, но твоя одежда была слишком измарана.
Сейчас он мог делать со мной что угодно, даже обратиться ко мне на хинди, поскольку всё, что я видела – это то, как он достаёт из кастрюли кусок мяса, откладывая его в сторонку.
– Так… – он налил бульон в миску, подходя ко мне и помешивая дымящуюся жидкость, – Сядь поудобнее, я тебя накормлю. Потихоньку, милая, ещё горячо.
Бульон был потрясающий, и я даже смогла издать стон удовольствия между третьей и четвёртой ложками. Внутри что-то вставало на место, отвоёвывая у смерти ещё немного времени.
Но мне жутко, невероятно сильно хотелось того мяса.
– Я понимаю, – произнёс Ал, проследив за моим взглядом, – Но ты не можешь его съесть. Организм ослаблен, и это будет перегруз… Нифти, ты слышишь меня?
Да, я слышала его, примерно одной пятой уха, пока во мне резонировал бульон и вожделенный кусок мяса на тарелке.
Я было рванулась вперёд, но Аластор сгрёб меня в охапку. Вне себя от злобы, я вцепилась зубами в его руку, до крови, почти рыча, но друг не отпустил меня.
– Нифти…
Моё имя. Я почти пила его кровь, а он шептал моё имя, гладя меня по голове.
– Нифти, я не могу дать тебе это мясо. Пойми. Ты умрёшь.
Из моих глаз брызнули слёзы, полные и горечи, и негодования. Тогда, в тот момент я была диким зверем, и как он вообще смел напоминать мне о принадлежности к двуногим?
Моё тело вопило, требуя тот кусок, и я рванулась из последних сил, пнув Аластора в живот. Два скачка – и добыча! Прекрасная, долгожданная добыча!
Он догнал меня и схватил снова, открывая новый этап борьбы. Я никак не могла проглотить свой увесистый трофей, да ещё и когда Ал пытался разжать мне челюсти, но я победила, совершив тяжеленный «глоть».
Тяжело дыша, мы смотрели друг на друга, а затем во мне зажгло ни на шутку.
– Нифти, ты должна это вернуть, – Аластор вцепился в меня, нащупывая точки за сводом нижней челюсти, – Я вызову рвоту, держись!
Куда там! Я сжала зубы, словно двери, ведущие в пещеру Али-Бабы, упрямо мотая головой.
– Да ты вообще знаешь, что ты съела?! – видимо, у него остался последний козырь, и да, не могу не признать, действительно мощный, поскольку…
– Человечина! Ты съела человеческое мясо!!
Тут мой организм справился сам, и я исторгла из себя полурастерзанный шмат, скрючиваясь на серых половицах. Подождав, пока я приду в себя, Ал снова предложил мне бульона:
– Прости. У меня и правда больше ничего нет.
Моё ослабевшее тело подсказало, что я просто не имею права от этого отказываться. Но эта фраза про человечину… Неужели он всерьёз?..
– Я убил его за дело, – словно предчувствуя мой вопрос, сказал друг, убирая чашку, – Он отнял продукты у собственных детей, сказав, что и без того ишачит, чтобы их прокормить, и, раз им что-то надо, они шустрые и могут своровать, а если помрут, у него станет на две проблемы меньше.
– И давно?.. – произнесла я, всё ещё чувствуя на зубах привкус желчи.
– Что? Убиваю или ем? Годы, милая. Годы.
Я закрыла глаза. Эти исчезновения мужчин, сбитая с толку полиция, охота на аллигаторов, рейды на времянки мигрантов. Вот, значит, что случилось с мужем Вероники в тот вечер, когда Ал вышел из парикмахерской.
А мы – я, Мимзи и Рози, будучи рядом с ним столько лет, так и не увидели угнездившуюся в нём тьму.
– Презираешь меня?
Я растерялась, но всё же решительно помотала головой из стороны в сторону, только сейчас заметив, что мы одни.